Навигатор

Номер на Троицу открываем статьей молодого канадского священника про свежие археологические находки, снова утверждающие, что у Иисуса была жена. В рубрике «Полемика» живой интересный разговор о пятидесятничестве, который был записан на православном радио Америки.

В «Новом Завете», который в этот раз полностью отдан на откуп петербургскому архимандриту Ианнуарию Ивлиеву, изучаем сложные места из Евангелия на примере истории с бесплодной смоковницей. Что же она символизирует, в конце концов? Также изучаем апостольское чтение на Пятидесятницу.

Наша лекция на этот раз от американского греческого священника и богослова, а посвящена она исследованию вопроса христианской морали. В календаре изучаем события и предысторию праздника рождения Церкви.

Рубрика «Культура» невероятно эмоциональная. Ее открывает фрагмент из важнейшей театральной пьесы наших дней. Драматург Анна Яблонская со сцены и со страниц смотрит на нас, христиан, как на язычников. В «Электроуглях» сложная судьба и личная история жительницы дорогого и близкого нашему сердцу города.

Содержание

Жена Иисуса 7

История 11

Пятидесятники 37

Евангелие 50

Апостол56

Лекторий 63

Календарь 72

Драма84

Иконы90

Электроугли110

Послесловие 115

Жена Иисуса

Теодор Параскевопулос

Год из года примерно на Пасху какое-нибудь издание начинает распространять новости про как будто очередную археологическую находку, которая якобы подвергает сомнению Божественность Христа или историческую реальность Его существования вообще, или другие «находки», которые подвергают сомнению то, Кем Себя считал Христос в соответствии с учением православной Церкви. Каждый год мы видим нападки на христианство и что интересно — на Пасху. Не думаю, что каждый раз это совпадение.

Вот и в апреле богословскому сообществу сообщили о найденном фрагменте пергамента, который методом анализа отнесли к I веку, естественно, к тем временам, когда жил Христос. В этом фрагменте Христос как будто обращается к жене, то есть называет кого-то «моя жена». Все, конечно, выдернуто из контекста: мы не знаем, из какой книги этот фрагмент, кто его написал, говорит ли это Сам Иисус, или кто-то еще говорит за Него. Было множество Иисусов в то время, это было очень популярное имя на Среднем Востоке в это время среди иудеев.

Фрагмент вырван из контекста и ничего не доказывает. Но журналисты уже растиражировали это сообщение, снова пошли разговоры: была ли у Иисуса жена, был ли Он женат, были ли у Него дети и тому подобное. За этим стоит большое желание демифилогизировать христианство и распространить мысль о том, что Иисус не был на самом деле Сыном Божьим, а просто хорошим паренем, возможно, зилотом или пророком, учителем, но не более. Что конечно не соответствует сути того, во что мы верим как православные.

И в Евангелии в пасхальные дни мы читаем отрывок, в котором саддукеи, то есть группа иудеев, которые не верили в воскресение (другие и фарисеи верили), захотели проверить Христа и стали Его расспрашивать о вдове, чей муж умер. По иудейскому закону, если муж умирал, и не было детей в браке, для продолжения семьи брат мужа должен взять ее как жену и воспитывать ее детей за брата. И вот муж этой вдовы умер, она вышла за брата, и он умер и так далее для семи братьев, а потом умерла и сама вдова. Саддукеи спрашивают Христа: в воскресении, если оно есть, чьей женой она будет?

Христос поворачивается к ним и говорит, что они дураки, которые не знают ни Писание, ни пророков, потому что в воскресении не женятся, а живут как ангелы на Небесах. Интересная цитата, ведь многие не знают, как это понимать, что это значит. Когда мы женимся или присутствуем на венчании, мы слышим о том, что брак вечен, и что в любви друг к другу брак станет плодотворным, и что он продолжается не только до смерти, но и победит ее, продолжится на Небесах. Мы слышим эти слова в Церкви постоянно. Брак вечен. В каком же это смысле? Почему Христос говорит, что в воскресении нет брака?

Ответ состоит в том, как православная Церковь и как христианство с самого начала рассматривало брак. В чем смысл брака? Смысл брака в этой жизни — стать подобным Христу. Да это и ко всему относится, что мы делаем в Церкви. Службы, таинства, пост, исповедь, брак, подаяние — все это для того, чтобы быть, как Христос, учиться любви Христа, бескорыстной любви. Христос на кресте, это то, что мы празднуем на Пасху. Вот такая идея: любить других людей больше, чем себя и даже до смерти. Мы слышим этот мотив в обряде венчания, например, во время чтения Послания, что муж должен любить свою жену больше, чем себя, даже до смерти, оставить все ради нее.

Христос же оставляет все ради своей жены, Церкви. На службе в неделю перед пасхой слышна тема жениха. Почему? Кто этот жених? Христос, Который пришел навстречу со Своей невестой, Церковью. Вот почему Церковь в греческом — женского рода. Церковь, то есть мы, жена Христа, и Христос пришел, чтобы объединиться с нами в величайшем таинстве, величайшем испытании на кресте и в Воскресении. Он оставляет все ради нас, ради Своей жены.

Поэтому институт человеческого брака в нашей жизни служит как раз этой самой цели. Мы люди, мы слабы и у нас нет возможности — может у святых она и была, — но мы не можем любить всех в равной степени. Поэтому мы выбираем хотя бы одного человека, чтобы попробовать эту любовь, взрастить ее в себе. Муж и жена соединяются и пытаются реализовать брак на протяжении всей жизни, чтобы быть, как Христос. Чтобы пожертвовать и оставить все, иметь это совершенную любовь хотя бы между собой, чтобы когда окажемся в жизни вечной, мы могли испытывать это совершенное единение со всеми.

Разница между этой жизнью и вечной в том, что мы свою любовь реализуем только в одном человеке, а святые делали это во всех людях. Они любили всех в равной степени, они не разделяли жен, детей, мужей или родственников. В воскресении на Небесах, потому что там совершенное единение, уже нет нужды для разделения на мужей и жен. Все любят всех в равной степени, в совершенной степени. В этом смысле брака на Небесах нет.

Почему я все это говорю? Когда мы сталкиваемся с атаками на христианство в газетах, и все эти ученые или археологи говорят, что Христос, видимо, был женат, Он был простым человеком, Он был мужчиной, и была у Него жена, как и у всех прочих иудеев в Палестине. Православные в рамках двухтысячелетней традиции знают, что Христос не был женат, конечно, и по историческим, и по богословским причинам. Христу не нужно жениться, Ему не нужен брак. Зачем бы он Ему был необходим? Это нам нужен брак, чтобы научить себя любви. Христос уже Бог, Он уже из Царства Небесного, Он уже из совершенного состояния, совершенного единства. Христос здесь, чтобы научить нас тому, что такое брак. Ему не нужно брать Себе в жены кого-то, чтобы спастись. Он Сам — источник спасения.

Поэтому эти вопросы не должны нас совсем занимать. Люди очень часто обсуждают эту тему, как будто Христос — обычный человек. Но мы понимаем, что Иисус это и человек, и Бог одновременно. Мы понимаем, что Ему нет необходимости жениться, и это мы знаем из Предания тоже. В этом просто нет никакого смысла. Он совершенный жених и Он пришел к Своей совершенной невесте. А мы пытаемся быть достойными Его любви. Таким вот символизмом пропитана вся Библия. В Вехтом Завете, где Господь — верный муж, а Израиль неверная жена, Бог все время ждет, что она вернется. С символикой брака мы снова и снова сталкиваемся в Писании, особенно у пророка Осии. Вот почему символ брака так важен для Церкви. Это не просто история о Христе и Его Церкви. Это история о Церкви, о том, Кто такой Христос на самом деле.

История

Государственно-политическая ложь и церковно-историческая правда. Некоторые страницы эпистолярного наследия митрополитов Сергия (Cтрагородского) и Сергия (Воскресенского) периода Второй мировой войны

Фрагмент сборника статей священника Георгия Митрофанова «Русская Православная Церковь на историческом перепутье XX века»

«Что же можем сделать мы при настоящих условиях? — писал священномученик епископ Дамаскин (Цедрик) 15 апреля 19З4 г. священномученику архиепископу Серафиму (Самойловичу). — добиваться удаления митрополита Сергия? Поздно, да и бесполезно. Уйдет митрополит Сергий — остается сергианство, т.е. то сознательное попрание идеала Святой церкви ради сохранения внешнего декорума и личного благополучия, которое необходимо является в результате так называемой легализации». Такими словами еще за десять лет до смерти обоих митрополитов, Сергия (Страгородского) и Сергия (Воскресенского), священномученик епископ Дамаскин определил сущность того направления церковной жизни, которое получило название «сергианство» среди оппозиционных Заместителю Патриаршего Местоблюстителя Сергию (Страгородскому) епископов и исторически было вызвано к жизни деятельностью именно этих двух одноименных митрополитов Русской Православной Церкви.

Почти пятнадцать лет митрополиты Сергий (Страгородский) и Сергий (Воскресенский), часто рискуя свободой и жизнью, как своей, так и своих собратьев по церковной иерархии, последовательно и непримиримо проводили казавшуюся им обоим единственно возможной политику. Эта политика, казалось, должна была привести к невиданному в христианской истории — столь же утопическому, сколь и искусительному, — союзу Православной Церкви и богоборческого государства. Высшим выражением этого союза должно было стать законодательное признание Православной Церкви попирающим даже собственные законы антихристианским тоталитарным государством.

Однако весной 1941 г. митрополитам Сергию (Страгородскому) и Сергию (Воскресенскому) суждено было не только навсегда расстаться, но и оказаться со временем в непримиримом политическом противостоянии друг с другом, ставшем неизбежным результатом той общей для них церковной политики, которую оба митрополита продолжали последовательно проводить и в годы Второй мировой войны. Показательно, что начало этому будущему противостоянию двух политических единомышленников и собратьев по архиерейскому служению положил указ митрополита Сергия (Страгородского) от 24 февраля 1941 г. о назначении митрополита Сергия (Воскресенского) митрополитом Виленским и Литовским и Экзархом всей Прибалтики, который, следуя принятой митрополитом Сергием (Страгородским) еще в 1927 г. практике, был предварительно согласован со спецслужбами богоборческого государства. Нарком госбезопасности В. Меркулов так охарактеризовал вызвавшую этот указ митрополита Сергия (Страгородского) очередную церковно-политическую операцию своего ведомства в докладе Сталину в марте 1941 г.: «НКГБ подготовил проведение следующих мероприятий: 1) Через агентуру НКГБ СССР вынести решение Московской Патриархии о подчинении ей православных церквей Латвии, Эстонии, Литвы, для чего использовать заявления от местного рядового духовенства и верующих; 2) Для управления епархиями Прибалтийских республик решением Московской Патриархии назначить в качестве экзарха (уполномоченного) архиепископа Воскресенского Дмитрия Николаевича (агент НКГБ СССР), воспользовавшись для этого имеющимися в Московской Патриархии соответствующими просьбами со стороны местного духовенства».

Нападение нацистской Германии на СССР в июне 1941 г., в результате которого митрополиты Сергий (Страгородский) и Сергий (Воскресенский) оказались отделенными друг от друга не только линией фронта, но и необходимостью проводить казавшуюся им единственно возможной политику сотрудничества со вступившими в смертельную схватку богоборческими тоталитарными режимами, окончательно противопоставило их друг другу в их земной жизни.

Уже 22 июня 1941 г. Сергий (Страгородский) составил послание пастырям и пасомым, в котором была сформулирована его позиция по отношению к почти полностью уничтожившему Русскую Православную Церковь коммунистическому государству в момент, когда самому этому государству стала угрожать опасность быть уничтоженным в войне с внешним врагом. Формулируя свою позицию от имени Русской Православной Церкви, испытавшей в предшествующие двадцать лет невиданные в своей истории гонения от коммунистического государства, митрополит Сергий (Страгородский) ни разу не упомянул в своем послании ни об этих гонениях, ни о самом существовании в России богоборческого государства, но в то же время весьма двусмысленно отождествил это государство, уничтожавшее его отечество и его народ, с этим отечеством и этим народом. «Фашиствующие разбойники напали на нашу родину. Попирая всякие договоры и обещания, они внезапно обрушились на нас, и вот кровь мирных граждан уже орошает родную землю. Повторяются времена Батыя, немецких рыцарей, Карла шведского, Наполеона, жалкие потомки врагов православного христианства хотят еще раз попытаться поставить народ наш на колени перед неправдой, голым насилием принудить его пожертвовать благом и целостью родины, кровными заветами любви к своему отечеству. Но не первый раз приходится русскому народу выдерживать такие испытания. С Божьей помощью и на сей раз он развеет в прах фашистскую вражескую силу... Отечество защищается оружием и общим народным подвигом, общей готовностью послужить отечеству в тяжкий час испытания всем, чем каждый может. Тут есть дело рабочим, крестьянам, ученым, женщинам и мужчинам, юношам и старикам... Православная наша церковь всегда разделяла судьбу народа. Вместе с ним она и испытания несла, и утешалась его успехами. Не оставит она народа своего и теперь. Благословляет она небесным благословением и предстоящий всенародный подвиг...» Отдавая себе отчет в том, что для остававшихся на свободе представителей духовенства, являвшихся свидетелями коммунистических гонений, крушение богоборческого государства даже в условиях войны с внешним врагом будет представляться весьма желанной перспективой, митрополит Сергий (Страгородский) постарался подчеркнуть нерасторжимость союза Русской Православной Церкви и коммунистического режима, вновь подменив понятие «государство» понятием «отечество» и поставив в один ряд понятие «измена родине» с изменой «пастырскому долгу». «Нам, пастырям Церкви, в такое время, когда отечество призывает всех на подвиг, недостойно будет лишь молчаливо посматривать на то, что кругом делается, малодушного не ободрить, огорченного не утешить, колеблющемуся не напомнить о долге и воле Божией. А если, сверх того, молчаливость пастыря, его некасательство к переживаемому паствой объясняется еще лукавыми соображениями насчет возможных выгод на той стороне границы, то это будет прямая измена родине и своему пастырскому долгу».

Не получавший в течение двух недель согласия властей на оглашение своего послания в храмах на территории СССР митрополит Сергий (Страгородский) решился 26 июня 1941 г. в Богоявленском соборе на не имевшее ранее прецедентов служение молебна о победе Красной армии. Во время молебна в проповеди он попытался придать войне СССР с нацистской Германией образ войны православного русского народа с язычниками-германцами. В вышедших в годы войны еще 26 посланиях тенденция придания войне между СССР и нацистской Германией образа священной войны между православной и богоборческой странами, участие в которой является исполнением религиозного долга для каждого православного христианина, будет проводиться митрополитом Сергием (Страгородским) весьма последовательно и настойчиво.

Находясь с осени 1941 г. в эвакуации в Ульяновске, митрополит Сергий (Страгородский) в своем послании от 24 ноября 1941 г. писал: «Гитлеровский молох продолжает вещать миру, будто бы он поднял меч «на защиту религии» и «спасение» якобы поруганной веры. Но всему миру ведомо, что это исчадие ада лживой личиной благочестия только прикрывает свои злодеяния. Во всех порабощенных им странах он творит гнусные надругательства над свободой совести, издевается над святынями, бомбами разрушает храмы Божии, бросает в тюрьмы и казнит христианских пастырей, гноит в тюрьмах верующих, восставших против его безумной гордыни, против его замыслов утвердить свою сатанинскую власть над всей землей. Православные, бежавшие из фашистского плена, поведали нам о глумлении фашистов над храмами». Даже большую часть своего Пасхального послания от 2 апреля 1942 г., также написанного в Ульяновске, митрополит Сергий (Страгородский) посвятил своему религиозно-политическому истолкованию советско-нацистской войны. «Не победить фашистам, возымевшим дерзость вместо Креста Христова признать своим знаком языческую свастику. Не забудем слов: «Сим победиши». Не свастика, крест призван возглавить христианскую нашу культуру, наше христианское «жительство». В фашистской Германии утверждают, что христианство не удалось и для будущего мирового прогресса не годится. Значит, Германия, предназначенная владеть миром будущего, должна забыть Христа и идти своим новым путем. За эти безумные слова да поразит праведный Судия и Гитлера, и всех соумышленников его... Что-нибудь одно — или свободное и мирное существование народов с их верой во Христа, с их стремлениями к истине, ко всему светлому, что есть в этом мире, или Гитлер с его фашизмом, мраком, насилием над всем лучшим, существующем в человечестве... Да довершит же Устроитель мира свое дело у нас и да сохранит нас от соблазна изменить Христу и оказаться вне его «светлого чертога». «Воскресе Христос — и падоша демони. Воскресе Христос — и радуются ангели». Да возрадуемся и мы с ними, празднуя победу Христову над адом и смертию во веки и во временной жизни здесь на земле — победу креста Христова над свастикой».

Поддержка митрополитом Сергием (Страгородским) коммунистического государства, сохранение и защиту которого он постоянно отождествлял в своих посланиях с сохранением и защитой православного отечества и православного русского народа, не ограничивалась пропагандистской риторикой его выступлений. В немногочисленных действующих храмах на территории СССР с первых месяцев войны начался сбор пожертвований для Красной армии, в том числе почти не имевший аналогов в русской церковной истории сбор денежных средств на приобретение вооружений. Однако в первые два года войны, как и в предшествующее десятилетие, политика безоговорочной лояльности митрополита Сергия (Страгородского) коммунистическому государству не принесла церкви существенных благоприятных перемен.

Для митрополита Сергия (Воскресенского) первые два года войны стали временем, когда последовательно, хотя и безуспешно, проводившаяся им вместе с митрополитом Сергием (Страгородским) в СССР политика, основывавшаяся на идее возможности союза церковной иерархии с любым государством и на любых условиях, стала приносить громадные плоды на территории, оккупированной войсками нацистской Германии. Оставшись, вероятно, вопреки желанию советских военных властей и с согласия митрополита Сергия (Страгородского) в захваченной немецкими войсками Риге, митрополит Сергий (Воскресенский) после четырехдневного ареста не только вернулся к своей архипастырской деятельности, но и в ноябре 1941 г. был признан немецкими властями главой Русской Православной Церкви в Прибалтике и на Северо-Западе, сохранив при этом формальное каноническое подчинение митрополиту Сергию (Страгородскому). Причиной столь благожелательного отношения немецких военных властей к митрополиту Сергию (Воскресенскому), еще недавно воспринимавшемуся даже многими представителями прибалтийского духовенства в качестве агента НКВД, стали как его заявления о безоговорочной лояльности немецкому оккупационному режиму, так и составленная им записка «церковь В СССР перед войной». Эта записка, представившая исчерпывающую картину состояния церковной жизни в СССР к началу 1940-х гг., стала уникальным свидетельством о положении церкви в условиях коммунистических гонений, сравнимым по глубине анализа и обоснованности своих выводов лишь с «Посланием соловецких епископов» 1926 г. Однако, если «Послание соловецких епископов» предлагало программу развития церковной жизни в рамках тех экклезиологических и церковно-политических принципов, которых придерживались церковные иерарх и в дальнейшем находившиеся в оппозиции политике митрополита Сергия (Страгородского), то записка митрополита Сергия (Воскресенского) подводила объективные и далеко неутешительные итоги результатов именно той политики, которая проводилась обоими митрополитами Сергиями на протяжении предшествующих лет.

«Большевики поставили себе целью уничтожить христианство, — писал митрополит Сергий (Воскресенский). — ... Это ясно всякому, кто отдает себе отчет в сатанинской сущности большевизма... Свои удары большевизм направил на все стороны церковной жизни. Он разогнал, сослал, истребил почти все духовенство и выделявшихся своей церковной работой мирян; закрыл все монастыри и почти все храмы; ликвидировал все учебные и благотворительные учреждения Церкви; экспроприировал церковные имущества; запретил церковную печать; лишил верующих права вести религиозную пропаганду, т. е. права защищать и распространять свою веру; организовал и повел неистовую пропаганду безбожия... Посильно замедлить, затормозить предпринятое большевиками разрушение Церкви всегда было главной задачей Патриархии. Она стремилась оградить догматическую чистоту и каноническую верность Православия, одолеть схизмы, сохранить канонически законное преемство высшей церковной власти, удержать канонически законное положение Российской Церкви среди прочих автокефальных Церквей и довести, таким образом, Церковь до лучшего будущего, когда, после крушения большевизма, Церковь могла бы вновь воспрянуть. Чтобы работать над выполнением этой задачи, Патриархии, прежде всего, надлежало сохранить собственное существование, которому грозила большая опасность... Ценой политической декларации митрополита Сергия была куплена легализация Патриархии и освобождение Церкви от обновленческого засилия. По этому типу строились и в дальнейшем отношения между Патриархией и Советской властью. Когда большевики требовали от митрополита Сергия каких-либо политических шагов, то он принимал их требования лишь под условием тех или иных послаблений Церкви... Согласившись на компромисс, на какие-либо уступки Церкви, большевики затем обманывали Патриархию, делая эти уступки иллюзорными... Нужно сказать, что и самая легализация Патриархии не оправдала на практике тех ожиданий, которые первоначально на нее возлагались. Легализована была не Православная Церковь как целое, а именно лишь Патриархия... Работая в Патриархии, мы сравнивали свое положение с положением кур в садке, из которого повар выхватывает свою очередную жертву — одну сегодня, другую завтра, но не всех сразу. Мы прекрасно сознавали, что большевики терпят существование Патриархии только ради собственных выгод, преимущественно пропагандных, и что нам приходится быть почти бессильными зрителями постепенного удушения Церкви большевиками. Но, ради церкви, мы все же мирились со своим унизительным положением, веря в ее конечную непобедимость и стараясь посильно сохранить ее до лучших времен, до крушения большевизма... Но все наши усилия, страдания и унижения окажутся, конечно, напрасными, если безбожный большевизм не падет. С его падением связаны все надежды православных русских людей. Верю, что Господь этих надежд наших не посрамит».

Митрополиту Сергию (Воскресенскому) уже в первые месяцы немецкой оккупации удалось добиться того, что военная администрация разрешила русскому православному духовенству не только беспрепятственное и повсеместное открытие храмов, но и такие формы просветительско-миссионерского и социального служения, какие не допускались коммунистическим режимом в СССР не только в довоенный, но и в течение всего послевоенного периода. Подведомственное митрополиту Сергию (Воскресенскому) духовенство, как показывает прежде всего пример Псковской духовной миссии, восстановившей за годы оккупации более 400 храмов, осуществляло преподавание Закона Божия в приходских и общеобразовательных школах, создавало детские сады и детские приюты, вело катехизацию взрослых и просветительскую работу с учителями, проводило свою миссионерскую деятельность на радио и в газетах. Предложение митрополита Сергия (Воскресенского) организовать силами духовенства пастырское окормление советских военнопленных в лагерях, находившихся как на территории Прибалтики и Северо-Запада, так и на других территориях, не получило поддержки военного командования, руководствовавшегося в течение всего периода войны оперативным приказом начальника имперской службы безопасности Р. Гейдриха от 16 августа 1941 г. Однако исполнение данного приказа представителями лагерной администрации далеко не всегда было безусловным, и уже с первых месяцев войны имели место неоднократные случаи разрешения комендантами отдельных лагерей пастырской деятельности русского православного духовенства среди военнопленных.

Привычно отдавая политическую дань теперь уже не коммунистическому, а значительно более благосклонно относившемуся к его церковной деятельности нацистскому режиму, митрополит Сергий (Воскресенский) 23 июля 1942 г. на архиерейском совещании в Риге не только благословил направление приветственной телеграммы Гитлеру, но и одобрил заявление совещания с критикой политической позиции Московской Патриархии, в юрисдикции которой продолжали находиться он и подведомственное ему духовенство. Не получив от коммунистического режима в течение пятнадцати лет своей безоговорочно лояльной политики даже малой толики тех возможностей развития церковной жизни, которые за несколько месяцев столь же лояльной политики добился от нацистского режима митрополит Сергий (Воскресенский), митрополит Сергий (Страгородский) выпустил 22 сентября 1942 г. унизительное для них обоих послание «Возлюбленным во Христе всем верным чадам нашей Святой Православной Русской Церкви, в особенности обитающим в Литве. Латвии и Эстонии». «... В Риге в начале августа объявились православные наши архиереи... — писал митрополит Сергий (Страгородский). — во главе с присланным из Москвы митрополитом Литовским Сергием Воскресенским, которые «не пожелали страдать с народом Божиим», а предпочли «имети временную греха сладость» (Евр. 11,25), пожить благополучно, питаясь от крупиц фашистского стола (да и долго ли еще фашисты будут засиживать нашу землю?), пусть другие жертвуют собой за Отечество. Волосы встают дыбом при чтении об истязании фашистами женщин, детей и раненых. А митрополит Сергий Воскресенский со своими «сподвижниками» архиереями телеграфирует Гитлеру, что они «восхищаются ведущейся (Гитлером) героической борьбой» (с беззащитными?) и «молят Всевышнего, да благословит Он (фашистское) оружие скорой и полной победой»... Чем же объяснить, что православно-русские архиереи, не только не помышляющие об измене вере, но и подтверждающие свою верность канонам Церкви, вдруг торжественно объявляют себя за фашизм? У нас, у всех перед глазами происходящее в странах Европы, захваченных фашистами. Происходящее подсказывает один только ответ на наш вопрос прибалтийские наши архиереи подверглись воздействию по тем же методам, какие применяются фашистами всюду. Чтобы загородиться от такого вывода, прибалтийские архиереи (или те, кто водил их руками) пытаются набросить тень на меня: я де пишу свои послания против фашистов и призываю народ на борьбу против них, принуждаемый к тому Соввластью. Не буду напоминать, что наша Патриаршая церковь, начиная с покойного святейшего патриарха Тихона и доселе, неизменно признает Соввласть Богоустановленной в СССР. Лично же для меня достаточно и одной любви к Родине и моему народу, чтобы без чьих-либо просьб и тем паче принуждений всячески противиться фашизму и порабощению им нашей страны. Да будет же стыдно пытающимся свое малодушие спрятать под клеветническими выпадами против Родной Церкви и меня — ее возглавителя». К этому посланию митрополит Сергий (Страгородский) присовокупил определение, требовавшее объяснений от митрополита Сергия (Воскресенского) по поводу Рижского совещания. «1) Теперь же потребовать от митр. Сергия (Воскресенского) и прочих вышеназванных преосвященных объяснения (с опубликованием его в печати), соответствуют ли действительности дошедшие до Патриархии сведения об архиерейском совещании в Риге; 2) В случае, если сведения будут признаны соответствующими действительности, предложить правящим немедленно принять все меры к исправлению допущенного ими уклонения от линии поведения, обязательной для архиереев, состоящих в юрисдикции Московской Патриархии».

Опубликованный в журнале «Православный христианин» «Ответ экзарха-митрополита Сергия на заявление Московского митрополита» прозвучал столь же политически ангажированно, но в гораздо большем соответствии с происходившими тогда событиями, чем многие послания митрополита Сергия (Страгородского). «Нам мало известно, что лондонский радиофон недавно сообщил о новом политическом заявлении митрополита Московского. В этом заявлении якобы говорится, что германцы на занятой ими территории разрушают Православную церковь, уничтожают православные святыни и преследуют православный народ. Отсюда митрополит Московский якобы делает вывод, что православие и вообще христианство могут быть спасены во всем мире только победой большевистского оружия. В ответ на это чудовищное послание мы считаем своим долгом сказать следующее: за время своего владычества большевики непрерывно подвергали Православную церковь и всякую вообще религию жесточайшему гонению. Об этом мы знаем по собственному опыту, ибо в течение многих лет несли мы в советской России бремя церковного служения, подвергаясь неоднократно, как и другие, тяжким унижениям, тюремным заключениям и всяческим насилиям, тайным и открытым. Об истребительности большевистского гонения на церковь неопровержимо свидетельствуют сотни тысяч казненных, умученных, заточенных и сосланных страдальцев за веру. Ничего подобного большевистскому надругательству над святынями еще не видел мир... Германские власти отнюдь не посягают на нарушение канонического порядка, обеспечивают полную возможность развития церкви и даже облегчают Ее служение,... германские власти возвращают нам церкви, отобранные у нас большевиками,... в этих церквах были склады, клубы, театры — теперь они вновь освящены и в них раздается слово Божие... а народ, религиозность которого никакой большевизм не был в силах истребить, валом валит в церкви, исповедуется и причащается, тысячами крестит детей... и вновь утешается возможностью свободно молиться в свободной церкви... нам не препятствуют ни в обучении школьников Закону Божию, ни в учреждении духовного училища, ни в издании церковной газеты и книг».

Возрождение церковной жизни на территории, оккупированной германскими войсками, не только свидетельствовало о сохранившейся у многих советских граждан потребности иметь религиозную жизнь, но и активно использовалось немецко-фашистской пропагандой. Подобная ситуация требовала от коммунистического режима ответных мер пропагандистского характера в религиозной сфере. В то же время последовательная политическая лояльность, проявленная руководством Московской Патриархии по отношению к коммунистическому режиму даже в период жесточайших гонений на церковь и в первые годы войны, убедила Сталина в готовности митрополита Сергия (Страгородского) осуществлять свою деятельность именно в тех рамках, которые определит для Русской Православной Церкви возглавлявшийся им тоталитарный режим. Эти обстоятельства, как, впрочем, и необходимость иметь в войне с нацистской Германией союзников из числа западных демократий, общественное мнение в которых традиционно исходило из признания определяющего значения христианских ценностей, вынуждали Сталина очеловечивать политический облик СССР допущением в стране хотя бы в ограниченных рамках религиозной жизни ведущей христианской конфессии.

Результатом этих прагматичных тактических перемен в принципиально антихристианской политики коммунистического режима стала не только встреча Сталина с митрополитом Сергием (Страгородским) 4 сентября 1943 г., но и собранный в «большевистских темпах» 8 сентября из 19 архиереев Собор, избравший без голосования митрополита Сергия (Страгородского) Патриархом Московским и всея Руси. Краткий доклад митрополита Сергия (Страгородского) на этом однодневном Соборе, собранном после четвертьвекового методично-кровавого разрушения Церкви в России, был посвящен не путям возрождения церковной жизни, но «деятельности Православной Церкви за два года Отечественной войны». «О том, какую позицию должна занять наша Церковь во время войны, — сказал митрополит Сергий (Страгородский), — нам не приходилось задумываться, потому что, прежде чем мы успели определить как-нибудь свое положение, оно уже определилось — фашисты напали на нашу страну, ее опустошали, уводили в плен наших соотечественников, всячески их там мучили, грабили и т. д. Так что уже простое приличие не позволило бы нам занять какую-нибудь другую позицию, кроме той, какую мы заняли, то есть безусловно отрицательную ко всему, что носит на себе печать фашизма, печать враждебности к нашей стране. Архипастыри сочли своим долгом не только самим встать на эту позицию, но и свою паству призвать к этому... Наш народ охотно откликался на наш призыв. Призывали мы его к жертвам на нужды войны. Пожертвования шли непрерывным потоком и составили очень значительную сумму... Я, между прочим, в свое время обратился к нашему церковному обществу с предложением собрать средства на устройство танковой колонны имени Димитрия Донского. Мною руководило желание повторить пример Преподобного Сергия, который на поле брани выслал своих двух схимников. Конечно, это были слабые воины, если смотреть на них с физической стороны, но они несли на себе благословение Троицкой Лавры и Преподобного Сергия, и поэтому появление их в рядах русского воинства, несомненно, подняло дух последнего и способствовало поражению Мамая. Так и наши танки, думал я, не Бог знает, какая это могла быть помощь нашему русскому воину и воинству, но это было наше благословение, это был знак того, что Церковь не оставляет воинов и на поле брани, что она их благословляет и готова участвовать с ними в самих боях, чтобы добиться освобождения нашей Святой Руси от нашествия иноплеменников. Постоянная готовность народа, наших богомольцев, и постоянный призыв пастырей к этим пожертвованиям обратили на себя внимание и правительства. И вы лично имели возможность убедиться, с каким сочувствием глава нашего правительства Иосиф Виссарионович Сталин отнесся к патриотической деятельности нашего духовенства и к нашим просьбам, касающимся дальнейшего устройства нашей Церкви. И, конечно, оказывая нам это внимание, он может быть уверен, что мы и впредь с еще большим усердием будем продолжать вместе со всем русским народом служить общему делу освобождения нашей родины от фашистского нашествия».

Важнейшим наряду с весьма своеобразным избранием Патриарха решением этого Собора стало постановление, которое на соборном уровне должно было закрепить проводившуюся в посланиях митрополита Сергия (Страгородского) мысль о том, что защита богоборческого коммунистического государства в условиях войны является религиозным долгом каждого русского православного священнослужителя и мирянина. «Среди духовенства и мирян, — подчеркивалось в постановлении, — находятся такие, которые, позабыв страх Божий, дерзают на общей беде строить свое благополучие: встречают немцев, как желанных гостей, устраиваются к ним на службу и иногда доходят до прямого предательства; выдавая врагу своих собратий, например, партизан и других, жертвующих собою за родину... Фашисты понесут справедливую кару за свои грабежи, убийства и прочие злодеяния. Не могут ожидать себе пощады и эти приспешники фашистов, думавшие поживиться за их спиной на счет своих братий. Святая Православная Церковь, как русская, так и восточная, уже вынесла свое осуждение изменникам христианскому делу и предателям Церкви. И мы, сегодня, собравшиеся во имя Отца, Сына и Святаго Духа, подтверждаем это осуждение и постановляем: всякий виновный в измене общецерковному делу и перешедший на сторону фашизма, как противник Креста Господня, да числится отлученным, а епископ или клирик — сана».

Этим постановлением отлучались от Церкви миллионы русских православных христиан, окормлявшихся в почти 12 тысячах храмах, которые действовали на оккупированной территории на основе официального разрешения немецко-фашистских властей. Этим постановлением извергались из сана тысячи клириков, которые самоотверженно возрождали разрушенную большевиками русскую церковную жизнь, искренне или вынужденно служа молебны о победе германской армии. Этим постановлением извергался из сана весь русский епископат, получивший от немецко-фашистских властей право на легализацию своей деятельности на условиях канонически более приемлемых, чем те условия, на которых получил свою легализацию от богоборческого коммунистического государства в 1927 г. сам митрополит Сергий (Страгородский). Наконец, этим постановлением извергался из сана ближайший сподвижник новопоставленного Патриарха Сергия митрополит Сергий (Воскресенский), который проводил точно такую же, как митрополит Сергий (Страгородский), хотя по своим церковным результатам более успешную, политику безусловного сотрудничества с тоталитарным богоборческим режимом.

Избрав для себя в 1927 г. в качестве единственно возможной политику нескончаемых компромиссов как с богоборческим большевистским режимом, так и с собственной совестью, митрополит Сергий (Страгородский) сопроводил свой выбор наложением канонически безосновательных прещений на отвергавших его политику церковных иерархов, среди которых были и два Патриарших Местоблюстителя — священномученик митрополит Кирилл (Смирнов) и священноисповедник Агафангел (Преображенский). Пожиная главный плод этой политики в виде признанного Сталиным первого советского Патриаршества, митрополит Сергий (Страгородский) вынужден был обрушить столь же канонически безосновательные прещения на своего самого преданного ученика и сподвижника митрополита Сергия (Воскресенского) и все подведомственное ему духовенство, осуществлявших свою деятельность в рамках той политики, которую сам митрополит Сергий (Страгородский) все эти годы навязывал Русской Православной Церкви. Но мог ли этот новый компромисс с богоборческим коммунистическим режимом и собственной совестью даровать теперь уже Патриарху Сергию и поддерживавшей его тогда весьма немногочисленной церковной иерархии подлинную победу в условиях сохранения в России большевистского государства? Ответ на этот вопрос содержался в одной из последних статей митрополита Сергия (Воскресенского) «Большевизм надо сокрушить», ставшей своеобразным завещанием погибшего через год после ее написания митрополита, решившегося, наконец, свободно и честно высказать правду о тех, кто пытался превратить его из митрополита Сергия (Воскресенского) в агента НКГБ СССР Воскресенского Дмитрия Николаевича. «В мире много зла и горя, но нет ничего страшнее и губительнее большевизма, — писал митрополит Сергий (Воскресенский). — Большевизм восстал на Бога и попрал человека. Большевизм не только умерщвляет, он растлевает. Он разрушает святыни и ценности, которыми жива душа человека. Свободных людей он превращает в безличных рабов. Он отравляет их своею ложью и терзает их своим насилием. Страной большевизма правит страх, скрытый под маской предписанной преданности и продиктованного восторга. Страх за себя и своих; страх перед арестом, ссылкой, пыткой, казнью; страх перед нищетой и голодом; страх перед доносом; страх перед ГПУ и друг перед другом. В стране большевизма все вынуждены притворяться и лгать, чтобы избежать немедленной расправы... Рабам приказано кричать о том, что свободнее их нет людей на свете, что нет ничего радостнее их страдальческой жизни, что они любят своих ненавистных вождей, что большевистское одичание есть наивысшая форма культуры, что большевистское издевательство над человеческой личностью поднимает достоинство ее на недосягаемую высоту. И они кричат, бахвалятся, поют и пляшут, чтобы только сохранить свою жизнь, эту жалкую жизнь, опозоренную страхом и ложью, и получить свой кусок хлеба, этот отравленный муками жалкий кусок.

Но они ненавидят! О, как они ненавидят своих палачей! Они не забывают, не прощают своих унижений, своих страданий. И разве можно простить, можно забыть? Никогда! Россия взывает к возмездию, ждет страшного часа расплаты. Для победы над большевизмом мы, русские, готовы на все. И потому Россия ждала войны, хотела войны. В войне она видела единственную возможность сокрушить большевизм, выйти на простор новой, свободной жизни, вновь приняться за пряжу своей национальной истории — за эту священную пряжу, разорванную большевистской революцией. Хотела этого также и наша Церковь, потому что только в военном крушении большевизма видела она путь к своему освобождению. Она едва не захлебнулась в воздвигнутом на нее гонении и уцелела, решусь сказать, чудом, чудом той простой, сердечной, неученой веры, которую русский народ сумел сохранить в своем сердце, несмотря на все усилия большевистских погромщиков и марксистских дрессировщиков. И если бы большевикам удалось теперь выиграть войну, то Церковь Российская была бы обречена на уничтожение. Прижатые к стене германским оружием, большевики увидели, что они не могут гнать своих рабов в бой одними лишь пулеметами и горячить их одними лишь лозунгами коммунизма. В эти лозунги давно в России никто не верит. И вот большевики принялись говорить о защите Родины и Веры, взывать к чувствам русского патриотизма и православной церковности... А чтобы этот обман удался лучше, большевики заставляют Церковь стать его соучастницей. Они принуждают Церковь звать на борьбу против тех, кто борется с большевиками, лютейшими ее гонителями. Это насилие столь чудовищно, что некоторые не способны вообразить его возможности и потому склоняются к мысли, будто и в самом деле Церковь в Советском Союзе теперь свободна, будто она по собственному почину и убеждению призывает верующих людей в России и за ее пределами подняться на защиту безбожного большевизма. Но поймите же, что это предположение совершенно нелепо, что своей волей поддерживать безбожие никакая Церковь не может. Поймите, что раздающийся из России голос Церкви фальсифицирован. Это вовсе не ее голос. Это голос большевиков, говорящих от ее имени. Они выдавливают из горла Церкви нужные им слова. А те слова, которые Церковь сама хотела бы сказать, она сказать не может. Но я слышу эти ее невысказанные слова. Вот они: «Кто в Бога верует, — помогите! Не верьте большевикам никогда, ни в чем! Мы в плену, мы замучены! Нас заставляют говорить ложь! Простите нас вы, не испытавшие того, что мы испытываем! Не заколачивайте Церковь в гроб! Не заколачивайте Россию в гроб! Победите большевиков! Господь наградит вас за это! Если большевики победят, то гибель и вам, и нам!»

Не думайте, что этот подлинный голос Церкви существует только в моем воображении, что я говорю о том, чего не знаю. Нет, я знаю, что творится в Советском Союзе, знаю, что там терпит и о чем думает Церковь, потому что я сам оттуда. До 1941 года, до моего назначения в Ригу, я жил в Москве и принимал самое близкое участие в трудах Патриархии, неся общий крест с моими собратьями-архиереями. Я знаю тамошний ужас до самого дна, и все, что я здесь говорю, основано на личном моем опыте, накопленном и у алтаря, и в келье, и в тюрьме, и в многолетнем дружеском общении с архипастырями, пастырями и мирянами во многих городах и селах России. Я вправе свидетельствовать о тамошней жизни и тамошних чаяниях, народных и церковных, и я обязан делать это, чтобы безмолвием своим не оказать косвенного содействия распространению большевистской лжи и увековечению большевистского насилия... кто, имея возможность участвовать в борьбе против большевиков, под каким бы то ни было предлогом уклоняется от этого, тот косвенно поддерживает большевизм и, хочет того или не хочет, но помогает распинателям Церкви Христовой, нашим мучителям... Мы, все мы, молимся о победе над большевизмом, об освобождении Церкви и Родины от коммунистического ига, о даровании сил на борьбу с ним, о благословении тем, кто на эту борьбу идет. И мы верим в нашу победу, верим, что Господь смилостивится над народом российским и над народами, идущими на помощь ему, верим, что большевизм будет сокрушен, человечество будет от него спасено и Церковь Божия восстанет в России к новой, свободной и радостной жизни».

Почти пятнадцать лет пытавшийся совместить свое служение Русской Православной Церкви с сотрудничеством сначала с богоборческим коммунистическим, а затем с антихристианским нацистским режимами митрополит Сергий (Воскресенский) был обречен стать жертвой одного из них. В высшей степени символично, что его гибель 29 апреля 1944 г. на одной из прибалтийских дорог до сего времени приписывается агентам как коммунистического, так и нацистского режимов, ибо для каждого из них митрополит Сергий (Воскресенский), не перестававший мечтать о свободной Русской Православной Церкви в освобожденной от большевизма России, оставался лишь случайным союзником, со временем обреченным на физическое уничтожение или нравственное перерождение. Однако лукаво торжественные похороны митрополита Сергия (Воскресенского), организованные немецкими оккупационными властями в Риге 4 мая 1944 г., в чем-то напоминали столь же лукаво торжественную патриаршую интронизацию митрополита Сергия (Страгородского), организованную советскими властями прежде всего для иностранных дипломатов и журналистов 12 сентября 1943 г. в Москве. Но остававшийся после этой интронизации более полугода в живых Патриарх Сергий был обречен оставаться заложником той же самой «сергианской» политики, которая оказалась исполненной двоедушия и двоемыслия даже по отношению к его многолетнему ученику и сподвижнику митрополиту Сергию (Воскресенскому). Поэтому в высшей степени закономерно, что одним из первых после его патриаршей интронизации и одним из последних перед его кончиной обращений к пастве стало послание Патриарха Сергия к 26-й годовщине Советского государства, которое все эти годы пыталось уничтожить взрастившую Патриарха Сергия Русскую Православную Церковь. «Сегодня весь наш народ празднует двадцать шестую годовщину Советского государства, — писал Патриарх Сергий. — Помня завет Апостола, мы за каждой церковной службой возносим моления «о властех». Но сегодня нам нужно усилить наши молитвы, чтобы Господь и на будущее время не удалил Своего благого промысла от нашей страны, чтобы Он даровал нашим правителям мудрость к устроению государственных дел и прежде всего к скорейшему изгнанию врага из пределов нашей страны; чтобы и мы, советские граждане, могли возвратиться к мирному труду на общее благо и чтобы прочие угнетенные фашизмом народы, с надеждой на нас взирающие, могли вскоре в нашем лице приветствовать своих освободителей... В настоящее время предметом всеобщего, можно сказать, всемирного удивления является тот единодушный подъем, которым многоплеменное и разноязычное население нашей страны ответило на фашистское нашествие. Наше правительство поощряло культурное развитие каждого племени и народности в национальном духе. У нас каждый даже самый маленький народец свободен строить свою жизнь и развиваться сообразно своим особенным национальным традициям и привычкам. На посторонний поверхностный взгляд такая свобода как будто должна вести к ослаблению внутренних связей между частями государства, грозить ему распадением. Несомненно, наши враги и рассчитывали на эту воображаемую непрочность Советского Союза и всячески старались ее использовать. И вдруг; вместо плохо сплоченной массы разных племен, наш Союз встретил врагов до неразрывности спаянным беззаветной любовью всех племен к своей общей Родине, готовностью их на всякую жертву, лишь бы Родина была свободна от фашистского ярма. Откуда же взялось такое единодушие? Какая сила могла так спаять наши как будто разрозненные племена? Конечно, многое здесь объясняется мудрой национальной политикой правительства, которая каждому племени дает возможность чувствовать себя дома на советской земле. Но вера не колеблясь указывает нам и высшую причину, от которой исходит и сама мудрая политика. «Это — перст Божий», говорит нам вера. «Сие знамение десницы Вышнего» (Пс. 76, 11)... Итак, пред началом нового государственного года поусерднее помолимся о Богохранимой стране нашей и о властех ее во главе с нашим Богоданным Вождем. Да дарует им Господь силы и крепость еще много лет совершать их великое служение во благо вверенных им народов».

В отличие от митрополита Сергия (Воскресенского), убитого пулями безвестных то ли красных, то ли коричневых палачей, Патриарх Сергий мирно скончался в большевистской Москве 15 мая 1944 г. и был погребен под сводами Елоховского Богоявленского собора, который многие годы был основным местом его церковного служения. Однако, несмотря на различные обстоятельства кончин двух церковных иерархов, именно им суждено было запечатлеться в анналах русской церковной истории ХХ века как двум отцам-основателям не только совершенно особого направления церковной политики, но и совершенно особого типа восприятия церковной жизни, который в устах его оппонентов получил наименование «сергианства». Совершая свое архиерейское служение в условиях невиданных по своей масштабности и жестокости коммунистических гонений на Русскую Православную Церковь, митрополиты Сергий (Страгородский) и Сергий (Воскресенский), будучи лишь одними из многих земных архиереев, дерзнули взять на себя бремя спасения Церкви Христовой. «Я спасаю Церковь» — эти слова, сказанные митрополитом Сергием (Страгородским) в декабре 1927 г. своим оппонентам из числа «иосифлянского» духовенства, так же как и их ответ митрополиту Сергию: «Церковь спасает Христос», стали той чертой, которая уже не на политическом, а на экклезиологическом уровне разделила русскую церковную иерархию на рубеже 1920–19З0-х гг. Пытаясь своими немощными человеческими усилиями сохранять Церковь Христову, митрополиты Сергий (Страгородский) и Сергий (Воскресенский) главной целью своего служения сделали достижение политического соглашения с коммунистическими и нацистскими предтечами Антихриста, не скрывавшими своего намерения уничтожить Церковь Христову. Идя по пути достижения этой призрачной цели, они готовы были жертвовать сначала теми из своих собратьев из церковной иерархии, кто отвергал духовную подлинность поставленной ими цели, затем теми, кто доверчиво или лукаво шел за ними по указанному ими пути, и, наконец, друг другом, когда жизнь поставила обоих митрополитов перед очередным «сергианским» выбором между богоборческим коммунизмом и антихристианским нацизмом. Остается надеяться, что искусительная способность митрополитов Сергия (Страгородского) и Сергия (Воскресенского) жертвовать как своими ближними, так и самими собой будет в нашей церковной жизни превзойдена милостью Христовой, благодаря которой и была спасена Русская Православная Церковь в ХХ веке.

Пятидесятники

Беседа на православном радио Америки

Пятидесятничество и харизматическое ответвление этой конфессии — самые быстро растущие христианские течения в США и многих частях света. Его влияние распространяется за пределы только лишь протестантизма, например, на Римско-католическую Церковь. По последним оценкам, пятидесятников 280–300 млн, что соответствует количеству православных во всем мире. Наш гость сегодня прошел путь от пятидесятника до православного христианина. Отец Барнабас Пауэлл, священник Греческой православной Церкви в Америке.

Кевин Аллен Вы были воспитаны в Церкви Пятидесятницы и стали там пастором. Как бы вы описали место этой Церкви в контексте западного протестантизма, реформатов и евангельского движения?

Барнабас Пауэлл Пятидесятничество и харизматы, возможно, наиболее динамичная и восхитительная часть западного христианства, и движение это всецело захватывает страны третьего мира, Латинскую Америку и Африку. Происходящее можно с уверенностью назвать настоящим ренессансом пятидесятничества.

Кевин Аллен Пятидесятничество относительно новый и, можно даже сказать, американский феномен. Как далеко он уходит в историю?

Барнабас Пауэлл Только в начале XX века это движение получило толчок к развитию, а его корни находятся в старом Движении святости.

Кевин Аллен Каковы основные положения классического пятидесятничества?

Барнабас Пауэлл Основное заключается в пропаганде близких отношениях с Иисусом Христом, которые при этом находятся в постоянном развитии. Можно говорить о выстраивании эмоциональной связи с Богом, которая очень высоко ценится и является в вышей степени личной, очень живой. И это приводит к изменению поведения, жизни человека. Жизнь понимается в концепции «святости». У тебя не просто связь с Богом, а ты должен все время прирастать в этих отношениях и обязательно делиться этим с другими.

Пятидесятничество разделено на несколько лагерей. Есть классическое пятидесятничество, с которого все началось, харизматическое движение — еще одно ответвление, которое характеризуется категориями «святости», и еще такие движения, как «Мир веры» и «Царство здесь и сейчас» — это новейшие проявления пятидесятничества, которые очень заметны в СМИ. Но все они базируются на близких личных отношениях с Богом и постоянном обмене опытом этих отношений, вовлечении все большего количества людей.

Кевин Аллен Пятидесятничество — это реакционное движение внутри протестантизма. Оно выступает против сухого интеллектуального рационализма кальвинизма и стерильности конфессий реформации.

Барнабас Пауэлл Пятидесятничество является реакцией на проблему западного богословия вообще, не только протестантизма, корни которой были заложены еще древним спором о филиокве. Запад всегда сталкивался с проблемой определения Святого Духа. Из этого выходили очень странные мистические выводы. А потом появились люди, которые сказали, нет-нет-нет, мы ничего общего с этим не хотим иметь. Есть это ваше странное богословие, в рамках которого христианская жизнь почти полностью лишена какой-либо радости. Все как будто должно быть в определенных канонах и порядке, и священник определяет, куда нам идти — это все слишком рационально. А люди устроены совсем не так. Следовательно, если в религии убрать возможность для выражения близких отношений с Богом через дар эмоций и сердечного выражения, это где-нибудь выскочит в ненужном месте. Спрятать это невозможно. Пятидесятничество — естественная реакция на слабость западного христианства в вопросах личностных отношений со Святым Духом.

Кевин Аллен Поясню, что слово филиокве означаете «и Сына», то есть это добавка к Никео-цареградскому символу веры, которая была сделана западной католической Церковью. Православная Церковь не готова признать, что Святой Дух как будто бы распределен между Отцом и Сыном.

Вопрос слушателя Обычное явление для пятидесятников — это дар глоссолалии, «говорения на непонятных языках», «ангельских языках». Как вы к этому относитесь?

Барнабас Пауэлл Это явление можно встретить во всех культурах, особенно восточных религиях. В православии, конечно, меньше об этом говорят, потому что это явление никогда не было важным для выражения веры в восточном христианстве.

Я уверен, что дар глоссолалии находится полностью в рамках «возможностей» Святого Духа. Он делает все, что только Ему угодно. Святой Дух, определенно, может дать человеку возможность говорить на языке, который он никогда до этого не изучал. И Святой Дух проявлял Себя снова и снова на протяжении истории самым неожиданным образом.

Кевин Аллен Контраргумент, впрочем, в книге отца Серафима Роуза «Православие и религия будущего» заключается в том, что глоссолалия и некоторые другие дары, которые проявляют себя внутри протестантизма, это нездоровый медиумизм, то есть желание посредничества с неангельскими проявлениями. Церковь не всегда согласна с тем, что глоссолалия — это позитивное явление.

Барнабас Пауэлл Враг человечества все время пытается подделать святыню, сыграть на некоторых человеческих страстях. Он всегда желает разжечь огонь наших страстей и играть на этих эмоциях так, чтобы мы подчинились своим страстям. Говоря об отце Серафиме, хочу сказать, что он бывал слишком суров по отношению к пятидесятникам, но для этого, конечно, были свои причины. Но сказать, что это явление никогда не может произойти, и всегда только от дьявола — преувеличение. Поэтому Писание все время призывает нас проверять духи...

Именно поэтому так важно основание, которое мы имеем в православной вере. Вот взять хотя бы меня: куда делся тот жар, которым я горел, когда был пятидесятником? Он остался, просто теперь этот огонь горит в камине, он уже не разрушителен, я нашел верное направление своей энергии.

Кевин Аллен Значит, можно сделать разделение между настоящей глоссолалией и поддельной?

Барнабас Пауэлл Было бы глупо считать, что наш враг не стал бы использовать такую мощную силу, как человеческие эмоции, чтобы отвратить нас с верного пути.

Вопрос слушателя Я практикующий харизмат. Меня интересует вопрос практического применения вашей веры. Я удивляюсь, что православные так негативно относятся к действию по дарам Святого Духа. Ведь весь православный опыт как раз в этом заключается. Как бы вы могли прокомментировать это, имея опыт пятидесятничества и православия одновременно?

Барнабас Пауэлл На самом деле, это одна из причин, по которой я стал православным. Это лучшее место для меня по-настоящему действовать по дарам Духа, которые, я верю, Бог дал мне. Но хочу предупредить всех людей со стороны, что православие естественным образом с подозрением относится к явлениям, которые фокусируют внимание на самом человеке. Мы хорошо знаем о случаях разрушительного влияния этой раковой опухоли не только на какого-то отдельного человека, но и на группы людей, как только внимание начинает фокусироваться на индивидуальности, а не на церковной целостности.

Но такое отношение вовсе не подвергает сомнению действие Святого Духа. Святой Дух — это Сам Бог и Он действует по Своему усмотрению. Может, со стороны и выглядит, что православные как будто стесняются действия Святого Духа. Однако, подход святых отцов заключался в том, что они сначала несколько раз отвергнут то или иное явление или видение, проверят его, перед тем, как признать его действительность. И даже после этого не станут афишировать, а сохранят только лишь в своем сердце. Прелесть, как раковая опухоль, как только начинается, разрушает любое хорошее намерение.

Слушатель Я соглашусь с вами по поводу подделок в области проявлений Святого Духа.

Барнабас Пауэлл Скажу, что большая часть пятидесятников — прекрасные, истинно верующие люди, которые любят Бога больше, чем что-либо в этом мире. Они только не знают, что есть дом, в котором их огонь может быть направлен в правильное русло в соответствии с мудростью отцов. Есть путь, который приведет их к духовной зрелости, а не к постоянному духовному детскому саду — а именно так можно часто охарактеризовать то, что происходит в этом движении.

Кевин Аллен Почему пятидесятничество так быстро распространяется?

Барнабас Пауэлл Пятидесятничество очень ярко и визуально. Многие церкви используют даже дымовые установки и прочие технические ухищрения. Это хорошо работает для привлечения людей. Но Иисус не призывал нас привлечь большое количество людей. Он говорил о воспитании учеников. Привлечение большого количества людей не обязательно признак действия Святого Духа. Но это также знак того, что у людей есть сильная духовная потребность, людям просто нужен Бог. И они пытаются найти то место, где Бог действительно есть. И это ставит вопрос перед нами: достаточно ли мы заметны для этих людей, которые ищут Бога.

Кевин Аллен По поводу личного опыта в православии. Когда я стал ходить на свои первые службы, я физически ощущал присутствие Святого Духа, как будто я мог взять и «нарезать» Его ножом. Но при этом я ощущал полное душевное спокойствие.

Барнабас Пауэлл К тому же, надо понимать психологию человека. Люди хотят быть счастливы и чувствовать себя хорошо. Это как с наркотиками: люди хотят сбежать от реальности, от своих страхов, от своей боли. Им нужно чувство единения, испытывать радость. Вот такая мотивация в современном мире.

Вопрос слушателя Для меня харизматы это не ветвь пятидесятничества, а совершенно отдельное течение. Эти люди научили меня по-другому относиться к Святым Тайнам. Таинства как будто оживают, становятся реальными, приобретают абсолютно новый живой характер. Харизматическое движение не имеет ничего общего для меня со всеми теми явлениями и отклонениями, о которых вы сейчас говорили.

Барнабас Пауэлл Миллион раз готов повторить, что эмоциональная связь с Богом — это хорошая вещь. Другой вопрос, как нам обрести эту связь таким образом, который приведет к духовной зрелости, а не духовному разброду, о котором мы только что говорили. Это правильное желание, но очень опасная вещь. И без ограничений, данных отцами Церкви, все это превращается в вечный пятидесятнический цирк. В своей сердцевине пятидесятнический поиск истины и желание встречи с Богом находит свое полное воплощение в православной вере. Глубоко уверен, что человек, который не захочет останавливаться на достигнутом в пятидесятничестве, в итоге обретет православие.

Кевин Аллен Мне кажется, пятидесятничество полностью игнорирует такие страсти, как гордыня, чувственность, индивидуальная значимость, власть, искушение благосостоянием. За всеми этими страстями не остается места для покаяния и смирения.

Барнабас Пауэлл Намерения людей, которые основали пятидесятничество, были совсем иные. Речь не шла о духовной гордыне. А ведь есть люди, которые используют Церковь, как инструмент сетевого маркетинга, чтобы построить религиозный бизнес. Но многие люди, которые строят здесь свою жизнь, вовсе не хотят попасть в духовное рабство к таким бизнесменам, они хотят духовной свободы. Надо понимать, что лекарство, которое предложено в пятидесятничестве, вовсе не гарантирует этот результат. Все эти практики не могут меня сделать тем, кем человек призван быть.

Вопрос слушателя Оставим в стороне доктрину и литургию. Где в православии на практике мы сталкиваемся с прямым действием Святого Духа?

Барнабас Пауэлл Повсюду. Люди приходят ко Христу в православии, это действие Святого Духа. Обретают веру, укрепляются в ней, растут. Это не показывают по телевизору, и нет шумихи по этому поводу, конечно...

Слушатель Все эти внешние проявления являются частью африканской культуры, и не обязательно свойственны именно пятидесятничеству.

Барнабас Пауэлл … Еще в самой литургии, конечно, в жизни церковной общины. Не могу даже сказать вам, как часто мы ощущаем прямое присутствие Святого Духа прямо посреди Божественной литургии. Литургия это настоящая школа для воспитания души, учебник по тому, как быть ближе к Богу. При этом такая близость к Богу не подпитывает индивидуализм, и не разжигает пламя индивидуальности, мол, вот я что-то такое почувствовал во время литургии. Дело совсем не в этом. Каждый раз во время литургии хлеб и вино превращаются в Тело и Кровь Иисуса Христа. И Святой Дух действует посреди верующих.

Кевин Аллен Давайте немного поговорим о разделениях внутри пятидесятничества. Во-первых, есть троичное пятидесятничество, последователи которого верят в Бога Отца, Сына и Святого Духа, но есть и другое пятидесятничество.

Барнабас Пауэлл Пятидесятничество возникло из откровения о том, что люди должны быть крещены во имя Иисуса Христа, а не Отца, Сына и Святого Духа. Поэтому многие пятидесятники не исповедует Троицу. Эти люди причисляют себя к апостольскому пятидесятничеству. Но это не просто ересь, это неправильное понимание полноты славы Господней, откровения Иисуса Христа.

Вопрос слушателя Я сейчас прохожу подготовку к крещению в православии и могу сказать об общем недостатке протестантизма. Мы все большем уделяем внимание эмоциональной стороне вопроса, но полностью игнорируем аспект и необходимость приростания в вере. И этот протестантский опыт накладывает определенную печать на восприятие веры. При переходе в православие как поменять свой подход к понимаю Священного Писания? Как понимать Писание в соответствии со святыми отцами, а не на основе своего собственного восприятия?

Барнабас Пауэлл Перешедшим из других конфессий и правда нужно поменять свой фильтр восприятия религиозной жизни. Во-первых, для этого нужно время, за пару дней это не изменишь. Цель православия — позволить своей душе работать и взять верх над страстями. И это процесс обучения. Лучший способ смены фильтра — это Божественная литургия, литургическая и молитвенная жизнь вообще. Любая служба, если ты откроешься ей, способна окружить тебя мудростью столетий. Литургическая жизнь Церкви —идеальное место для нашей трансформации.

Вопрос слушателя Почему все только говорят о глоссолалии. Как будто нет других даров? Что, если ты не говоришь на непонятных языках, то и не спасешься? Как объяснить людям, что спасение не в глоссолалии?

Барнабас Пауэлл Пятидесятники стали меньше обращать внимание на дар глоссолалии. Мои друзья-пятидесятники спрашивают меня, сохранил ли я навык глоссолалии в православии. На это я всегда отвечаю, да, но только в те моменты, когда на службе я использую литургический греческий язык (смеется). На самом деле, я им всегда отвечаю, что больше у меня нет потребности в глоссолалии, но моя вера и духовная зрелость при этом только возрастает.

Кевин Аллен После пятнадцати лет среди харизматов я осознал, что очень слаб в отношении доктрины. Я много знаю о силах, исцелениях — это неплохо, конечно. Но неужели основные положения веры и доктрина так уж незначимы для пятидесятников?

Барнабас Пауэлл Поначалу, когда я только обучался в пятидесятничестве, у нас все в шутку называли семинарию «уминарией», тем местом, где умирает вера. Считалось, что можно потратить годы на чтение книг и изучение доктрины, но это все остается лишь мертвой традицией и скучной зубрежкой. Однако такой легкомысленный подход приводит к усилению незрелого детского взгляда на христианскую веру. И такой подход никогда не может привести к духовной зрелости.

Православный подход всегда напоминает о том, что ты не можешь быть полноценной личностью, пока не перестанешь фокусироваться на себе.

Вопрос слушательницы Мое знакомство с православием началось с того, что я случайно зашла в храм на пасхальную службу. И тут же все мои пятидесятнические представления улетучились! Но я бы хотела поговорить об исцелениях в пятидесятничестве. Я узнала от своих учителей о том, что исцеление — это Божественный обряд. Если ты не исцелен от какой-либо из своих болезней, это происходит, потому что ты недостаточно веришь. Моей подруге пастор сказал, когда ее дочь умерла от рака легких, что она недостаточно верит в Бога. Если ты болен в православии, конечно, это не воспринимается как Божья воля, но это можно использовать как инструмент обожения. И это определенное напоминание о том, что ты когда-нибудь умрешь, и таким образом, ты можешь стать ближе Богу, больше походить на Него.

Барнабас Пауэлл Православная Церковь верит, что весь посыл Евангелия заключается в том, чтобы исцелить человека. Конечно же, такое определение исцеления не имеет ничего общего с избавлением от головной боли. Головная боль, может, и пройдет, но подлинное исцеление исправлят душу и делает ее ближе Иисусу Христу. Это самое важное исцеление, в котором мы нуждаемся. Исцеление, которое избавляет нас от рака или головной боли — исцеляет любое физическое заболевание — это все прекрасно и случается в православии, но Церковь учит держать нас это при себе. Этим не надо хвастаться, потому что это может служить росту духу гордыни и себялюбия.

Слабость, которую я вижу в пятидесятническом фокусе на исцеление заключается в том, что они говорят лишь об исцелении физического тела, которое в любом случае в итоге распадется. Это совсем не то понимание Божественной славы, которое требует наша вера. Господь не для этого принял плоть. Моя критика зацикленности пятидесятников на исцелении заключается в том, что это слишком незначительная вещь. И главное, что это приводит к самодовольству: сама мелочность этого явления в итоге приводит к постоянному духовному заболеванию, а не духовному исцелению.

Евангелие

Бесплодная смоковница

Лекция архимандрита Ианнуария Ивлиева

На другой день, когда они вышли из Вифании, Он взалкал; и, увидев издалека смоковницу, покрытую листьями, пошел, не найдет ли чего на ней; но, придя к ней, ничего не нашел, кроме листьев, ибо еще не время было собирания смокв. И сказал ей Иисус: отныне да не вкушает никто от тебя плода вовек! И слышали то ученики Его.

(Мк.11:12–14; Мф.21:18–22)

Эти три стиха относятся к самым трудным и самым спорным во всем Евангелии от Марка, потому что они сообщают о поведении Иисуса Христа, которое не было для Него характерно. Проклятие как-то не вяжется с привычным образом Иисуса. Неизбежно возникает вопрос: какой смысл было так злиться на смоковницу? Разве не бессмысленно искать на ней плоды в то время, когда их время еще не пришло? Поскольку эти вопросы действительно трудные, в научной экзегезе мы находим разные объяснения этого евангельского текста.

1. Символическое толкование.

По убеждению многих экзегетов, в этой истории речь идет не о реальном происшествии в жизни Иисуса Христа, но о рассказе, который возник на основе пророческих текстов и с самого начала символически относился к Израилю. В пользу такого понимания может свидетельствовать несколько странный факт: Иисус — и только Он — «взалкал», то есть уже утром почувствовал голод, хотя в Вифании Он остановился на ночлег в гостеприимном доме, о чем говорится в других евангельских местах (обед в Вифании (Мк.14:3); жители Вифании — друзья Иисуса (Ин.11:1–2).

Но прежде всего в пользу символического понимания рассказа говорит то, что Израиль в своем плодоношении и неплодоношении действительно часто сравнивался со смоковницей или ее плодами. Так, например, пророк Михей жалуется: «Горе мне! ибо со мною теперь — как по собрании летних плодов, как по уборке винограда: ни одной ягоды для еды, ни спелого плода смоковницы, которого желает душа моя. Не стало милосердых на земле, нет правдивых между людьми...» (Мих.7:1–2). Похожее мы читаем у пророка Иеремии: «Хочу собрать у них урожай, говорит Господь, — нет ни одной виноградины на лозе, — ни смоквы на смоковнице, и лист ее увял. Потому отдам ее опустошителю» (Иер.8:13). Как в положительном, так и в отрицательном смысле образ смоковницы встречается и у пророка Осии: «Как виноград в пустыне, Я нашел Израиля; как первую ягоду на смоковнице, в первое время ее, увидел Я отцов ваших, — но они пошли к Ваал-Фегоруи предались постыдному, и сами стали мерзкими, как те, которых возлюбили... Все зло их в Галгале: там Я возненавидел их за злые дела их; изгоню их из дома Моего, не буду больше любить их; все князья их — отступники. Поражен Ефрем; иссох корень их, — не будут приносить они плода» (Ос.9:10, 15–16). Так что было бы вполне оправданным «бесплодную смоковницу» понимать символически, применительно к Израилю.

Но при таком понимании возникают новые трудности: во-первых, в Ветхом Завете нет ни одного символического проклятия смоковницы — даже там, где Бог собирается отдать неплодное дерево «опустошителю» (Иер.8:13). Что же побудило первых христианских рассказчиков к столь реалистическому описанию? Во-вторых, даже если видеть в этой истории только символическое повествование, остается удивительным, что рассказчик и, главное, слушатели могли представить себе такую гневную и непреклонную реакцию Иисуса. В-третьих, не оставляет ли символическая интерпретация именно этой истории неприятное чувство, будто здесь некое желание как бы нереальностью, символизмом слов «оправдать» Иисуса, чтобы сохранить привычный образ «милосердного и доброго Иисуса»?

2. Реалистически-символическое толкование.

Другие экзегеты не признают чисто символическое толкование и не видят причин сомневаться в том, что Иисус мог действительно совершить такое чудо-наказание дерева. Впрочем, они считают вероятнее, что чудо это как таковое случилось не перед Пасхой, а когда-то во время сбора урожая смокв, и только потом было поставлено в связь с пасхальным посещением Иисусом Иерусалима. В этом случае чудо лишь позднее могло быть истолковано символически и отнесено к Иерусалиму и храмовому культу в нем. Такой разрыв во времени (между событием и символическим его толкованием) повлиял на то, что нам трудно из этого чуда-наказания извлечь надежное знание о действительном отношении Иисуса к Его народу и храму.

Но и при этом понимании возникают трудности: во-первых, даже если проклятие смоковницы имело место не перед Пасхой, когда Иисус посетил Иерусалим, то какой-то смысл это проклятие должно было иметь? Но какой? Во-вторых, если в случае этого странного чуда речь просто шла о спонтанной реакции разочарованного или огорченного Иисуса, то какой смысл было раннему христианству сохранять память об этом нетипичном поведении Иисуса, да еще и передавать об этом далее в предании? В-третьих, если это чудо лишь впоследствии было связано с событиями последнего пребывания Иисуса в Иерусалиме, то что дало повод Евангелисту обратить внимание читателя на то, что «еще не время было собирания смокв» (Мк.11:13)? Разве ему не приходило в голову, что он этим добавленным замечанием делает всю историю еще непонятнее?

Пожалуй, у нас нет иной возможности, кроме как извлечь смысл этой короткой истории из контекста, в котором нам ее сообщил Марк. У него, разумеется, не было никакого сомнения в историчности его рассказа. И у нас нет никакой особой необходимости, отказывать рассказу Марка в историчности.

При истолковании Мк.11:12–14 обращает на себя внимание следующее:

1. Проклятие смоковницы для Марка однозначно стоит в связи со вторым походом Иисуса в Иерусалимский храм. Ведь оно случилось на второй день. А в первый день Входа в Иерусалим Иисус уже был в храме до позднего вечера и все там осмотрел (Мк.11:11). Так что теперь Он пошел туда подготовленный.

2. Произнесенное Иисусом проклятие у Марка — не последнее Его слово. Ведь без разговора между Петром и Иисусом на третий день (Мк.11:20–25) проклятие смоковницы остается непонятным. Там говорится: «Поутру, проходя мимо, увидели, что смоковница засохла до корня. И, вспомнив, Петр говорит Ему: Равви! посмотри, смоковница, которую Ты проклял, засохла».

3. История начинается с замечания о том, что Иисус «взалкал», был голоден. Это замечание отнюдь не допускает только символическое понимание. (Даже если Иисус и Его ученики позавтракали у их хозяина в Вифании, такое чувство голода возможно именно у Того, Кто с нетерпением ждет решительных событий. Предстоящее столкновение не обязательно должно лишить аппетита, оно может аппетит и вызвать!). По причине голода Иисуса привлекла смоковница, которая уже пустила листья, и Он стал искать на ней плодов. (Замечание стиха 13 о неподходящем времени для поиска плодов и в самом деле имеет смысл только для времени Пасхи, так как в это время года еще не на всех смоковницах и листья-то появляются!). Но ведь Иисус Христос был галилеянином. А в мягком и теплом климате Галилеи все совсем по-другому, чем в Иерусалиме с его зимой. Там смоквы собирают 10 месяцев в году. Совсем неудивительно, что Иисус стал искать плоды на зеленеющей смоковнице: «Но, придя к ней, ничего не нашел, кроме листьев, ибо еще не время было собирания смокв». Однако в таком случае разве не понятна реакция Иисуса? Конечно, понятна. Ведь Он шел в храм, и по дороге размышлял. В Его голове давно созрел приговор и храму и храмовому богослужению.

Теперь эта мысль внезапно нашла подтверждение на наглядном примере. Ведь что предлагал «алчущему» Израилю его храм, который притягивал людей издалека? Как и бесплодная смоковница, он не предлагал «ничего»! И теперь Иисус решил положить конец такому положению дел: «И сказал ей Иисус: отныне да не вкушает никто от тебя плода вовек!». Итак, мы в нашем рассказе имеем дело с одним из пророческих символических действий.

В этом драматическом пророчестве осуждаются две вещи. Во-первых, осуждаются обещания, за которыми не следует исполнение. Листья на деревьях можно принять за обещания плодов, но плодов на дереве не оказалось. Все это явно относится к истории Израиля. Можно извлечь урок и для каждого отдельного человека. Через весь Новый Завет красной нитью проходит мысль, что человек может быть узнан лишь по плодам его жизни. «По плодам их узнаете их» (Мф.7:16). «Сотворите же достойные плоды покаяния» (Лк.3:8). «Не всякий, говорящий мне: Господи! Господи! войдет в Царство Небесное, но исполняющий волю Отца Моего Небесного» (Мф.7:21). Во-вторых, осуждается религия, не подкрепленная действиями. В данном случае речь идет конкретно о том, что храмовое богослужение Израиля для Иисуса не имело больше никакого значения! Оно не могло отныне дать ничего! И доказательство этому предлагает следующий рассказ об очищении храма.

Апостол

День Святой Троицы. Пятидесятница, 14 июня 2009 г.

Проповедь архимандрита Ианнуария Ивлиева

И когда исполнился день Пятидесятницы, все они собрались на том же месте. И внезапно с неба раздался шум, как будто несся бурный ветер, и этот шум наполнил весь дом, где они сидели. И явились им как бы огненные языки, которые, разделившись, опустились на каждого из них. И они все исполнились Духа Святого, и начали вещать на иных языках — так, как давал им изрекать Дух.

В Иерусалиме же находились Иудеи, люди набожные, из всякого народа под небом. Когда же случился этот шум, собралось много народа, и все недоумевали, почему то, что те вещали, каждый слышал на своем собственном языке. И вне себя от удивления они говорили: «Посмотрите, все эти, которые вещают, — разве они не галилеяне? Почему же каждый из нас слышит свой родной язык? Парфяне, и мидяне, и эламиты, и жители Месопотамии, Иудеи и Каппадокии, Понта и Азии, Фригии и Памфилии, Египта и окрестностей Кирены в Ливии, и прибывшие сюда римляне, — иудеи и прозелиты, — критяне и аравитяне, — все мы слышим, что они нашими языками вещают о великих делах Божиих!»

(Деян. 2, 1–11, русский перевод архимандрита Ианнуария).

Верный своему призванию евангелиста и историка, апостол Лука сообщает нам о важнейших событиях спасения рода человеческого. Страсти Господни — Крест — Воскресение — явления Иисуса Христа — Его Вознесение и, наконец, — Сошествие Духа Святого в день Пятидесятницы, который мы сегодня празднуем, о котором читаем и размышляем. Апостол и евангелист Лука всегда дает нам достаточно пищи для размышлений. Ведь он обладал способностью простыми, часто незаметными литературными средствами достигать глубокого богословского смысла. Так, внимательное прочтение сегодняшнего отрывка из Книги Деяний открывает нам, что даже выбор слов у евангелиста не случаен, но отличается глубоким символизмом.

Воскресший Спаситель перед Вознесением дал Своим ученикам последнее повеление, сказав: «Я пошлю обетование Отца Моего на вас; ждите обещанного от Отца; оставайтесь в Иерусалиме, доколе не облечетесь силою свыше, когда сойдет на вас Дух Святой» (Лк. 24, 49; Деян. 1, 4. 8). И вот Его ученики, первые представители двенадцати новых колен нового народа Божия собираются в Иерусалиме на то же место, где они слышали эти слова, чтобы молиться и ожидать исполнения данного им обетования. И это случилось, когда исполнился день Пятидесятницы. В этот день Дух Святой наполнил весь дом, в котором находились ученики, и они исполнились Духа Святого. Вслушаемся в это неслучайное повторение глагола «исполнять, наполнять». Оно свидетельствует о том, что здесь и сейчас происходит дарование полноты Божественного дара благодати, той полноты, в которой нет никакого недостатка.

В том, что все это произошло в день Пятидесятницы, заключены глубокие смыслы, которые часто ускользают от современного читателя. Здесь и напоминание о первоначальном значении ветхозаветного праздника Пятидесятницы как праздника завершения жатвы. На Пасху Богу приносили в жертву «начаток», первый сноп от нового урожая, а в Пятидесятницу — хлеб в знак благодарности за весь собранный урожай, освященный вслед за его начатком. Ибо «если начаток свят, то и целое» (Рим. 11, 16). Таким святым и освящающим начатком для нас стал Христос, Который «восстал из мертвых, начаток усопших» (1 Кор. 15, 20). Так и святитель Иоанн Златоуст пишет: «Он вознес на небеса начатки плодов, восприняв наше естество». Ныне же «время, когда нужно было серпом срезать жатву, когда, как изощренный серп, прилетает Дух».

Но не только это. Ведь Пятидесятница была также праздником воспоминания о даровании Закона и Завета, что произошло на 50-й день после Исхода из Египта, ветхозаветной Пасхи, рождения из рабства в свободу. Тогда над горою Синай раздался сильный и все нарастающий трубный звук, и Господь сошел на гору в огне (Исх. 19, 18–19). Невозможно не увидеть в этих картинах образы новых событий: нового Исхода — Воскресения Христова и Новой Пятидесятницы — сошествия Господа в Духе Святом, явленном как небесный огонь и как шум бурного ветра. «В какой день дан был Закон, написанный на скрижалях, в тот же день даровано законоположение Святого Духа, начертанное не на скрижалях, но на сердцах» (блаж. Феофилакт).

Дух Божий свободен, «дышит, где хочет». Он неподвластен человеку, и «не знаешь, откуда приходит и куда уходит». Он приходит внезапно и наполняет все и всех, «и голос его слышишь», его невозможно не услышать (Ин. 3, 8). Этот голос подобен дыханию бурного ветра. И вот, объятые Святым Духом, как пламенем, Апостолы, как им и было обещано, обрели способность к свидетельству об Иисусе Христе, к которому их и призывал в прощальной речи перед Своим Вознесением Господь. Их свидетельство об Иисусе Христе, о воплощенном Слове Божием, и само не есть слово человеческое, но слово Божие, которое достигает всякого человека, независимо от того, какого он рода и племени. Свидетельство апостолов должно достичь «края земли», населенной множеством народов, говорящих на множестве разных языков.

До сих пор высказываются разные предположения относительно того, что же представляла собою речь апостолов. Одни предполагают, что они говорили на многих иностранных языках. Другие, — и это более правдоподобно, — предполагают, что апостолы вещали на особом языке Святого Духа, о котором Апостол Павел пишет в своих посланиях, и который принято называть «языкоговорение». Одно несомненно: это была не обычная речь, но, как указывает святой Иоанн Златоуст, — их слова были восторженным, воодушевленным, возвышенным вещанием. Однако гораздо важнее ученых предположений о материальных свойствах чуда Пятидесятницы то, какой глубинный смысл усматривала Церковь в этом чуде. Евангелист Лука сознательно придает своему рассказу характер словесной «иконы», открывающей нам богословский смысл события. Язык Святого Духа — не обычный язык того или иного народа, но язык «небесный», язык не частный, но всеобщий, универсальный. И именно в силу своей универсальности он может быть понятен всем народам. Можно сказать, что вдохновенное вещание апостолов у евангелиста Луки стала символом всемирной Евангельской проповеди. Одни принимают Евангелие, внимают ему и слышат его на своем родном языке, другие насмехаются над ним и отвергают его. Апостолы возвещают великие и славные дела Божии в Иисусе Христе (2, 11), которые должны прославляться во всем мире. На это указывает внушительный список стран и народов, на языках которых воспринималась восторженная проповедь апостолов. Ведь в те годы на праздник Пятидесятницы в Иерусалим людей со всех концов вселенной прибывало не меньше, чем на Пасху. Богословский смысл того, что мы читаем в Книге Деяний прозрачен. И смысл этот в том, что для Евангелия Христова принципиально нет национальных барьеров. Его язык — универсальный язык Духа Святого, Который разрушил преграды между народами и для которого «нет ни эллина, ни иудея, … варвара, скифа, раба, свободного» (Кол. 3, 11).

Приподнятый характер сегодняшнего апостольского чтения соответствует праздничному богослужению. Но прочитанное нами имеет и увещевательный смысл. Разве крещение, которое мы приняли, не есть личная Пятидесятница каждого из нас? Разве повеление Господа «идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святаго Духа» (Мф. 28, 19) относилось только к апостолам? Не относятся ли эти слова также и к каждому из нас? Разве каждый христианин не призван быть свидетелем Христовым? Свидетельства многообразны в своем единстве. И каждый может возвещать Евангелие, как дает ему Дух Святой. Мы знаем о подвигах миссионеров, несших весть о спасении в отдаленные уголки вселенной, возвещавшие Христа самым дальним народам и на самых малоизвестных языках. Так святые равноапостольные братья Кирилл и Мефодий, будучи эллинами, стали учителями и просветителями языческих славянских племен. Не каждому дается такой дар. Но каждый может возвещать Христа на общепонятном языке, небесном языке Святого Духа, на святом языке любви. Дух объял апостолов, и они возвещали о великих делах любви Божией. «Любовь Христова объемлет нас» (2 Кор. 5, 14), и только эта любовь придает единство всем свидетельствам о Христе, где, когда и на каком бы языке эти свидетельства ни звучали.

Лекторий

Мораль

Архимандрит Вассилиос Папавассилиу

В православном христианстве нет морали. Знаю, что это всегда шокирует моих слушателей, но я так говорю не без основания: дело в том, что мораль это не богословское, а философское понятие. Мораль обычно понимают как чувство различения хорошего и плохого. Думаю, что в определенной степени у каждого есть это чувство вне зависимости от культуры, религии или эпохи, в которой мы живем. Не думаю, что кто-либо когда-либо считал эгоистичность или трусость добродетелями. Люди не считают, что хорошо быть вредным по отношению к  тем, кто добр к тебе — причем это так для любой религии и эпохи, для любой культуры. Есть согласованное понимание, что такое хорошо и что такое плохо.

Но есть и некоторые разночтения. Кто-то скажет, что допустимо мстить, а кто-то считает, что так поступать не следует. Кто-то считает, что у мужчины должна быть только одна жена, а другие полагают, что можно иметь несколько жен. Кто-то скажет, что следует отвечать добром на добро, а другие посоветуют быть добрым даже к тем, кто не делает вам добра.

Поэтому если мы собираемся использовать термин «христианская мораль», мы могли бы просто сказать, что это всего лишь принцип, который регулирует соотношение понятий «хорошо» и «плохо». Она повелевает нам не мстить, быть добрыми к тем, кто ненавидит нас, любить своих врагов, иметь одну жену и так далее. Но на самом деле, это нечто больше, чем обычный моральный закон, который на самом деле не говорит нам, почему что-то хорошо, а что-то плохо. К тому же, он совсем нам не объясняет, почему же на самом деле, так тяжело делать хорошие вещи, а поступать плохо кажется так просто. А все потому, что мы не добираемся до сердцевины проблемы. Мы не доходим до сути христианства, которая состоит в богословии, а не в наборе законов и правил морального поведения.

Христос не пришел, чтобы положить начало новой религии или чтобы просто дать нам принципы, по которым мы могли бы жить. Он не был философом или великим учителем морали. Он пришел, чтобы дать нам истинную жизнь, Свою жизнь. И пока мы не соблаговолим понять, что христианство — это принцип истинной жизни, а не мораль, богословие или философия, мы не сможем разделить понятия греха и  святости, потому что христианство имеет свое основание не в том, что хорошо, а что плохо, — это есть конечно в любой религии и даже для атеистов, — но в познании Бога и наших отношений с Ним.

Ясно, что есть недопонимание христианства, когда слышишь такие слова: «Зачем мне нужна религия, или зачем ходить в церковь, чтобы быть хорошим человеком?» Каждый раз в этом случае вспоминаю отрывок из Евангелия, в котором богатый юноша приходит ко Христу и  говорит, «благой учитель, что мне сделать, чтобы иметь жизнь вечную?» А Христос отвечает ему, «почему ты называешь Меня благим? Только Бог один благ». Это первый принцип того, что многие могли бы называть христианской моралью. Мы меряем благость не по какому-то стандарту социального поведения или каким-то моральным законом, но Самим Богом, Который Един благ. Не нужна религия или Церковь, чтобы быть хорошим, по мнению людей, то есть человеком, соблюдающим общественные правила, некрадущим, неубивающим. Но Христос не требует от нас простого подчинения закону. Он говорит, «будьте совершенны, как совершенен Отец ваш небесный. Будьте святы, ибо Я свят».

Совершенность означает целостность, а мы понимаем совершенность в контексте Его нагорной проповеди, когда Он дает нам Свои заповеди: «Любите ваших врагов. Благословляйте проклинающих вас. Творите добро ненавидящим вас. Если кто возьмет твою рубашку, дай ему и верхнюю одежду. Если кто говорит идти с ним поприще, иди два. Если кто ударит тебя по щеке, подставь другую». Христос объясняет, почему мы так должны поступать. «Бог повелевает солнцу восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных». Это не мораль, и я буду продолжать говорить людям, которые стараются найти мораль, или моральный закон в христианстве и Писаниях. Им следует обратиться к Десяти заповедям, которые на самом деле предстают перед нами как список запретов: не делай то, не делай другое. Есть конечно еще и разрешительные заповеди. И многие могли бы сказать: «Я хороший человек, потому что не убиваю и не краду». Все заповеди одновременно никто не нарушает.

Однако когда вчитываешься в строки нагорной проповеди, когда и правда читаешь Евангелие от Матфея, узнаешь, что все дело в человеческом сердце, и что надо любить тех, кто ненавидит тебя, благословлять и молиться за тех, кто преследует тебя, подставить другую щеку. А еще можно творить добрые дела, но из худых соображений. «Не молитесь и не творите милостыни бедным для похвалы от других, иначе не будет награды вам от Отца вашего небесного» — это уже совсем не мораль. Эти слова ничего общего с моралью не имеют! Здесь речь идет о сердечном расположении. Речь идет о наших отношениях с Богом через призму наших отношений с другими людьми.

Поскольку христианская мораль основывается на наших отношениях с Богом, христианская духовность использует отличные понятия для того, что общество определяет как «хорошо» и «плохо». Нецерковный человек скорее будет говорить о ценностях, а не добродетели, о пороках или преступлениях, а не о страстях или грехах. А само это слово, «грех», как будто бы уже неприлично использовать. Однако очень важно, чтобы мы сохранили его, потому что мы говорим не просто о преступлениях, мы говорим о внутреннем расположении человека.

Конечно, стоит заметить, что греческое слово «грех», «амартийа» означает «не достигать уровня». Это не просто нисхождение, нарушение правил, а неспособность достичь христианского идеала: «Будьте совершенны, как Отец ваш небесный».

Теперь почему нам так сложно совершать хорошие поступки или иметь чистые намерения? Святой Павел очень хорошо говорит обо этом в Послании к римлянам. Он говорит:

Ибо мы знаем, что закон духовен, а я плотян, продан греху. Ибо не  понимаю, что делаю: потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю. Если же делаю то, чего не хочу, то соглашаюсь с законом, что он добр, а потому уже не я делаю то, но живущий во мне грех. Ибо знаю, что не живет во мне, то есть в плоти моей, доброе; потому что желание добра есть во мне, но чтобы сделать оное, того не нахожу. Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю. Если же делаю то, чего не хочу, уже не я делаю то, но живущий во мне грех. Итак я нахожу закон, что, когда хочу делать доброе, прилежит мне злое. Ибо по внутреннему человеку нахожу удовольствие в законе Божием; но в членах моих вижу иной закон, противоборствующий закону ума моего и делающий меня пленником закона греховного, находящегося в членах моих.

Другими словами, мы пребываем в конфликте между тем, что мы считаем «хорошо» и нашей падшей природой и нашими инстинктами. Например, если услышишь крик о помощи, тебя будут разделять два совершенно конфликтующих чувства. С одной стороны это желание помочь человеку, потому что мы знаем, что именно так поступать хорошо, и потому что мы сами по природе фундаментально устроены хорошо, и у нас есть желание помочь другим людям, когда они в этом нуждаются. Но также мы чувствуем желание самосохранения и стремимся скорее защищать себя, а не помочь другому человеку. Вот такой конфликт между тем, что мы знаем о хорошем и нашими инстинктами.

Итак, именно духовная жизнь, наша аскетическая жизнь, состоит в том, как мы учимся преодолевать эти страсти и инстинкты, которые очень часто вмешиваются в то, что мы считаем правильным. Легко сказать, «я люблю людей», но если я срываюсь, когда у меня плохое настроение, и в этом состоянии говорю очень обидные вещи, какими бы добрыми мои намерения ни были, из-за того, что я не справился со своим гневом, я сделаю больно другим людям. Таким же образом, если я не могу преодолеть свою жадность, другим достанется меньше, потому что у меня больше средств, чем нужно. Из-за того, что я не могу контролировать эту страсть, я не могу полноценно любить. Наша схватка с грехом это на самом деле поход за Божественной любовью, чтобы обрести эту совершенную любовь, и «быть совершенным, как Отец ваш небесный».

Есть две вещи в особенности, о которых я хочу сказать сегодня в отношении греха и святости. Пара слов об одной страсти, или грехе, и одной добродетели. Страсть, о которой я хочу сказать сегодня, была описана у христианских авторов и мыслителей на протяжении веков как злейший грех из всех, речь идет о грехе гордыни. И это может удивить многих. Почему это худшая вещь на земле? Конечно же, убийство хуже, даже злоба или ненависть несомненно хуже. Но следует понять, что эта страсть, на самом деле, есть корень многих других грехов, и что мы даже можем не понимать, что это корень греха, но так оно именно и выходит.

Гордыня была описана Клайвом Льюисом как «полностью антибожественное состояние разума», что само по себе странное замечание, но мне кажется, оно очень точное. В согласии с христианской традицией, гордыня была грехом дьявола. В определенном смысле это самый демоничный грех из всех. Для нехристианина или для атеиста, он кажется безобидным, и можно было бы подумать, что назвать это величайшем грехом преувеличение. Однако даже среди самых антирелигиозных людей не существует греха, который раздражает людей больше, чем гордыня. Как часто мне приходится слышать жалобы, что кто-то настолько увлечен собой, настолько тщеславен, он думает, что лучше других и тому подобное. Даже люди, которые говорят, «неважно, во что ты веришь, если это не вредит другим», не готовы смириться с грехом гордыни, когда встречают его в других. Вроде бы, гордыня и это тщеславие никому вреда не приносят, и сложно понять, в чем же проблема, но в глубине души, думаю, каждый на самом деле понимает, что есть различие между грехом и добродетелью.

Конечно же, мы ненавидим этот грех, когда видим его в других, но часто мы не видим его в себе, потому что такова природа гордыни. Это самолюбование. Меня задевает, что кто-то другой находится в центре внимания, потому что я сам хотел был в центре внимания. Меня раздражает, что кто-то успешен, потому что я заслуживаю большего, чем этот человек. Гордыня очень часто заключается в соперничестве. Она всегда там, когда ты думаешь, что ты лучше других и заслуживаешь большего. Когда мы находим этот грех в себе, или когда на него обращают внимание другие, мы готовы себе его моментально простить ну или в лучшем случае оправдать его, но как только мы замечаем его в других, мы уж их не пожалеем!

Гордыня, следовательно, противоречит второй великой заповеди, «люби ближнего своего, как самого себя», потому что если бы мы любили ближнего, как себя, тогда не было бы раздражения по случаю успеха или счастья или умения других людей, потому что мы бы любили их, как самих себя. Но в своей истинной и чистейшей форме, этот грех также противонаправлен первой великой заповеди, «возлюби Господа Бога всем сердцем и душой, и силой, и разумом». И снова Клайв Льюис говорит, что «гордый человек всегда смотрит на вещи и людей свысока, а пока ты смотришь сверху вниз, ты не сможешь увидеть то, что над тобой». Другими словами, гордый человек не может поднять свой взор на Бога. В абсолютной форме это есть отрицание Бога, и на самом деле, именно поэтому это грех дьявола, ведь он хотел быть больше Бога. Вот такое антибожественное состояние разума.

А добродетель, противоположная гордыне, есть смирение. Если гордыня есть антибожественное состояние разума, если гордость это почти демонический грех, который делает нас похожими на дьявола, то смирение есть добродетель, которая делает нас похожими на Бога. Если гордыня это грех, который ослепляет нас для правды, делает невозможным видеть вещи такими, какие они есть на самом деле, видеть свои недостатки, то смирение это добродетель, которая видит истину, вещи такими, как они есть на самом деле. Мы не должны удивляться тому, что смирение это уподобление Богу, потому что Господь Сам смирен, и я думаю, что возможно, хоть это и тяжело понять, если взглянуть на самые прекрасные явления в нашем мире, которые чудесны, благородны и хороши, они тоже по своей природе смиренны. Маленький ребенок, который играет и смеется, по-настоящему смиренен и по-настоящему прекрасен. Лебедь на озере воистину смиренен и удивительно красив. И ничего похожего на эту красоту больше не найдешь.

Бог Сам смиренен. Он вошел в наш мир младенцем, пришел к нам в облике смиренного человека. Поэтому смирение, на самом деле, Божественная добродетель! Потому что то, что хорошо и чисто, и прекрасно, не нуждается саморекламе и доказательстве своего превосходства. По природе это есть то, чем и является. Все, больше никакие сравнения не нужны, чтобы понять, что это хорошо. И таким же образом, Бог не есть Бог, потому что в сравнении с нами Он больше. Нет. Он Бог, потому что Он по природе Бог.

Итак, Бог по природе смиренен, и это та же добродетель, которая делает возможной любовь. Если гордыня это любовь себя, то смирение — то, что позволяет нам отречься себя ради ближнего. Вот почему эта страсть и эта добродетель так важны в христианской духовности. Гордыня это то, что делает нас похожими на дьявола, смирение делает нас похожими на Бога. Наша битва со страстями заключается в умении контролировать гордыню, преодолевать ее и обретать смирение. Только так мы можем добиться прогресса в духовной жизни. Только тогда научимся мы преодолевать злобу, зависть, лень, желание сплетен, клеветы, и только тогда можем мы любить ближнего, как самого себя. Только тогда могу я быть совершенным, как Отец небесный. Только тогда я могу быть свят, как Господь свят.

Календарь

День Святой Троицы. Пятидесятница. 8 июня в 2014 году

Юрий Рубан, кандидат исторических наук, кандидат богословия, доцент СПбГУ

Богослужения каждого большого праздника включают в себя индивидуальные (то есть относящиеся только к нему) песнопения и чтения, среди которых выделяются фрагменты из Апостола и Евангелия (а также тропарь и кондак). Эти библейские отрывки (греч. перикопы, слав. зачала) соотносятся с темой праздника непосредственно, если он основан на каком-либо событии новозаветной истории (то есть истории, отраженной в книгах Нового Завета, христианского раздела Библии), или же опосредствованно, через богословскую символику, если в его основе — событие позднейшего времени. Христианская «Троица» основана на событии, лежащем за рамками евангельского повествования, поэтому исторический источник здесь — фрагмент Книги Деяний Апостольских, «второго тома» двуединого повествования евангелиста Луки. И нам интересно: чем же руководствовались древние богословы, выбирая для евангельского литургийного чтения на Троицу именно этот фрагмент. Поразмышлять над этим тем более полезно, что в распоряжение читателя предоставляются материалы, позволяющие заинтересованному христианину проникнуть в тайну праздника, ставшего водоразделом ветхозаветной и новозаветной Церковной истории.

Евангельское чтение:

В последний — великий день — Праздника стал Иисус и возгласил, говоря: «Если кто жаждет, пусть приходит ко Мне и пьет. Кто верует в Меня, у того, как сказано в Писании, из утробы потекут реки воды живой!» Это сказал Он о Духе, Которого готовились получить поверившие в Него. Ибо еще не было [на них Святого] Духа, потому что Иисус еще не был прославлен.

Некоторые из народа, услышав эти слова, говорили: «Он точно пророк»; другие же говорили: «Это — Мессия (Христос)». А другие возражали: «Разве из Галилеи Христос придет? Не сказано ли в Писании, что Христос придет от семени Давидова и из Вифлеема, из того селения, откуда был Давид?» Итак, случился из-за Него раздор в толпе. Некоторые из них хотели схватить Его; но никто не наложил на Него рук.

Итак, служители возвратились к первосвященникам и фарисеям, и те им сказали: «Почему вы не привели Его?» Служители ответили: «Никогда еще человек не говорил так, как говорит Этот Человек». Фарисеи сказали им: «Неужели и вы обмануты? Разве кто-то из начальников или из фарисеев поверил в Него? Но этот народ — невежда в Законе, проклят он!»

Говорит им Никодим, приходивший к Нему (Иисусу) раньше ночью, будучи одним из них: «Разве Закон наш судит человека, не выслушав его прежде и не узнав, что он делает?» На это сказали ему: «И ты не из Галилеи ли? Исследуй и увидишь, что из Галилеи не приходит пророк».

Опять говорил Иисус к народу и сказал им: «Я — свет миру; кто последует за Мною, тот не будет ходить во тьме, но будет иметь свет жизни!»

(Евангелие от Иоанна 7:37–52; 8:12).

Апостольское же чтение повествует нам о знаменательном событии, произошедшем в Иерусалиме, — там, где Господь в последний раз говорил с ними в день Своего Вознесения. Евангельское же чтение начинается с проповеди Христа в осенний праздник Кущей (Палаток, или Шатров), установленный в память о сорокалетней жизни израильтян в палатках во время странствий по Синайской пустыне. С наибольшей торжественностью праздновался последний день праздника, называемый «Великим». В этот день переносили воду из Силоамской купели во Храм, где священники поливали ею большой алтарь (жертвенник), служивший для всесожжений. Он стоял в храмовом «дворе священников» перед зданием Святилища. Этот обряд дает Спасителю повод метафорически говорить о «воде вечной жизни» — дарах Святого Духа, которые заменят вскоре ветхозаветные обряды очищения. Более подробные комментарии читатель сможет найти в двух моих статьях — о дне рождения Церкви и Вавилонской башне (предназначалась для Российского гуманитарного энциклопедического словаря). Многих, вероятно, удивит, что повествование об этом легендарном циклопическом строении имеет самое непосредственное отношение к теме праздника.

Но сначала прочтем два важнейших богослужебных песнопения, лаконично формулирующих центральные аспекты празднуемого события. Слова в квадратных скобках даны для пояснения.

Тропарь праздника:

Благословен Ты, Христе Боже наш,

простых рыбаков соделавший премудрыми.

Ты ниспослал им Святого Духа

и через них уловил Вселенную.

Человеколюбец, слава Тебе!

Кондак праздника:

Когда сошел Всевышний и смешал языки

[в Вавилонском столпотворении],

то этим Он разделил народы.

Когда же Он раздал огненные языки

[в день Пятидесятницы],

то этим Он всех призвал к единству.

И мы единогласно славим Всесвятого Духа.

Названия праздника

Двойное название этого двунадесятого «подвижного» праздника Пасхального цикла указывает на его дохристианские истоки (как и в случае с Пасхой). Рождение собственно христианского праздника Святой Троицы произошло в день еврейской Пятидесятницы (вероятно, в мае 30 года), и это не было случайностью. Поэтому наш календарь сохраняет оба термина. Само же название «Пятидесятница» (греч. Пэнтэкостэ) имеет формальный характер и не выражает существа чествуемого события, но означает лишь то, что праздник совершается через пятьдесят дней после Пасхи (как у евреев, так и у христиан).

Еврейская Пятидесятница

В Древнем Израиле это был первоначально земледельческий праздник Жатвы, день радости и благодарения, когда в жертву Богу приносились «начатки» собранного к концу мая первого урожая. Затем он стал отмечать и памятную годовщину древнего («ветхого») Синайского Союза-Завета, заключенного Богом с Моисеем и всем израильским народом приблизительно через пятьдесят дней после исхода (бегства) из Египта, драматические события которого и стали основой еврейской Пасхи. Это произошло, по мнению большинства ученых, во второй половине XIII века до н. э. Так Пятидесятница стала Днем рождения Ветхозаветной Церкви. Теперь постараемся понять — как родилась Церковь Нового Завета, Церковь Христова. Обратимся к текстам.

Что произошло в Иерусалиме?

После Вознесения Господа с горы Елеонской апостолы вернулись в Иерусалим. Прошло десять дней, и наступил праздник Пятидесятницы. Ученики и Богоматерь, как и повелел им Иисус Христос, — пишет евангелист Лука в своем продолжении Евангелия, — «собрались на том же месте. И внезапно с неба раздался шум, как будто несся бурный ветер, и этот шум наполнил весь дом, где они сидели. И явились им как бы огненные языки, которые, разделившись, опустились на каждого из них. И они все исполнились Духа Святого, и начали вещать на иных языках — так, как давал им изрекать Дух» (Деян. 2:1–4).

Иерусалим же был переполнен паломниками, съехавшимися со всех концов Римской империи на этот второй по значимости (после Пасхи) праздник. Они услышали этот неожиданный шум, подобный шуму бури и надвигающейся грозы, пришли в смятение и поспешили к дому апостолов. Их изумлению не было конца, когда они увидели простых галилеян, вдохновенно вещавших на разных языках. Более того, для каждого из них проповедь апостолов звучала на его родном языке! Чтобы подчеркнуть это чудо многоязычия (глоссолалии), апостол Лука нарочито приводит длинный список народов со всех концов Римской империи, включая и отдаленные окраины (смотрите выше текст апостольского чтения).

Мессианское Царство или Церковь Христова?

Настало время исполнения древних пророчеств, — обращается к собравшимся апостол Петр, — Мессианское Царство уже основано, а Иисус из Назарета, распятый «руками беззаконных», воскрес. Именно Он, отвергнутый ослепленной националистическим безумием толпой, и есть обетованный Мессия, — цель и смысл всей ветхозаветной истории ожидания. Дух Божий, излившийся в мир, просветит разум каждого, желающего стать «гражданином» Его Царства. Для этого нужно лишь покаяться и принять крещение «во имя Иисуса Христа», получив при этом «дар Святого Духа» (Деян. 2:38).

Это Мессианское Царство, смысл которого стал понятен самим апостолам лишь в эти минуты, отныне пребывает в мире в образе Церкви Христовой. Само же слово «Церковь» (по-гречески — Экклесиа) означает «Собрание», а чудо понимания апостольской проповеди является знамением ее вселенского призвания, так как слушатели происходят из всей Вселенной (Ойкумены, или Экумены), как называли тогда Римскую империю. Трагическое разделение народов, происшедшее некогда у Вавилонской башни, приходит к концу: Бог «всех призвал к единству», — как поется в кондаке праздника (смотрите выше).

«Когда люди солидарны в дерзновенном зле, они теряют дар коммуникации, дар взаимного понимания. Но этот дар восстанавливается ради истины. Языки символического, духовного огня над головами апостолов означают, что языковые и этнические барьеры прорваны: Истина идет к человеку не как к «эллину», «иудею» или «скифу», но именно как к человеку» (Рашковский Е. «С высоты Востока...» Двунадесятый праздничный цикл в православном богослужении. М., 1993, с. 60).

Сила проповеди апостола Петра была ни с чем не сравнима: около трех тысяч человек приняли крещение в тот далекий день Пятидесятницы. Так родилась Новозаветная Церковь.

Окончательное прозрение апостолов

Что же произошло с учениками Христа? Богословы спорят об этом давно, но, думается, никогда не смогут дать однозначного ответа. Бесспорно лишь то, что в этот день они наконец стали истинными апостолами («посланниками»). В страхе бежавшие из Гефсимании, а в день Вознесения надеявшиеся на воссоздание земного Израильского царства, они обращаются теперь ко всему миру. Мир будет преследовать их, сажать в тюрьмы, бросать на арены Колизея в лапы диких зверей, — но окажется бессильным перед таинственным Даром, полученным в Пятидесятницу.

Пройдет три века, и горделивые римские императоры, именовавшиеся «Спасителями» и «Отцами отечества», а после смерти причислявшиеся Сенатом к «сонму богов», признают себя скромными подданными Царства Галилейского Учителя.

Христианская Пятидесятница: событие и праздник

Почти две тысячи лет тому назад, в день еврейской Пятидесятницы, мир воспринял тайну Триединого Бога: Ветхий Завет знал Единого Бога, положившего основание Ветхозаветной Церкви; Сын, воплотившись на земле, создал Церковь Нового Завета; Дух Святой открыл ее историческое время и действует в ней «до скончания века». Поэтому праздник рождения Христианской Церкви именуется Днем Святой Троицы.

Богословское учение о взаимоотношении Лиц Святой Троицы было окончательно сформулировано еще в IV веке, в период ожесточенных тринитарных споров, вызванных лжеучением Ария Александрийского, и закреплено в Никео-Цареградском Символе веры. Но далеко не всем известно, что первые храмы во имя Святой Троицы появились в христианском мире гораздо позднее, не ранее XII века, причем, сначала на Западе (вопрос требует специальных изысканий). Вскоре, в 1335 году, скромный инок Сергий построил первую на Руси деревянную Троицкую церковь посреди глухого Радонежского бора, ставшую основой будущей Троице-Сергиевой Лавры, — центра духовной жизни России.

Празднику Пятидесятницы предшествует Троицкая родительская суббота — день поминовения усопших. В самый день праздника, обычно сразу после Литургии, совершается Вечерня, на которой читаются три молитвы, обращенные к Триединому Богу. В это время, впервые после Пасхи, все становятся на колени.

Ко Дню Троицы храмы и дома у нас убираются деревцами, травой и цветами. Этот красивый обычай связан с историческим воспоминанием обрядов ветхозаветной Пятидесятницы, — принесением Богу зеленеющих начатков жатвы, а также и с русской народной традицией проводов весны и встречи лета.

Первый понедельник после Пятидесятницы именуется Днем Святого Духа. Он является как бы продолжением праздника Святой Троицы и посвящен особому чествованию Ее Третьего Лица. С этого же дня начинается первая седмица по Пятидесятнице; она именуется «сплошной», потому что пост в среду и пятницу отменяется. А с понедельника второй седмицы начинается Петров пост.

Явление Трех Странников библейскому патриарху Аврааму у Мамрийского дуба (дубрава Мамре близ Хеврона), изображаемых обычно в виде ангелов, понимается христианскими богословами как прикровенное явление в ветхозаветном мире Святой Троицы. Этот знаменательный эпизод библейской истории, имевший место почти четыре тысячелетия тому назад, породил замечательный иконографический тип «Троицы ветхозаветной», вершиной которого стала икона «Троица» кисти преподобного Андрея Рублева.

Праздником Святой Троицы завершается Пасхальный период, и последующие недели (то есть воскресенья) просто нумеруются в  богослужебном календаре как «недели по Пятидесятнице». (Лишь некоторые из них имеют индивидуальные названия.) Через неделю после Троицы, с понедельника, начинается «Петров пост» (в этом году с 16 июня), учрежденный в честь памяти двух величайших апостолов («посланников») Христовых — Петра и Павла, и служит подготовкой к их чествованию. Он заканчивается 11 июля, в канун их праздника.

Вавилонская башня

Согласно библейской Книге Бытия, Вавилонская башня, — это циклопическое сооружение, «высотою до небес», безуспешно возводимое в земле Сеннаар (Быт 11:1–9) послепотопным человечеством, сохранявшим первоначальную языковую общность.

Реальным прототипом Вавилонской башни является многоярусная, пирамидальной формы, ступенчатая башня (зиккурат) главного храма Вавилона, посвященного его покровителю — богу Мардуку, а также месопотамские зиккураты других городов. В Вавилоне башню называли Этеменанки («основание неба и земли»). Во время окончательной редакции Пятикнижия (V в. до н. э.), в состав которого вошло это сказание о башне, многие зиккураты, насчитывавшие многовековую историю, были заброшены и имели полуразрушенный вид. Анонимный библейский автор, живший в Месопотамии, воспринял это как изначальную «недостроенность». При этом западносемитское название города (Баб Эл, «Врата бога») толкуется им игрой сходного слова со значением «смешивать». До систематических раскопок в Месопотамии (с XIX века) Вавилонская башня изображалась обычно в виде конусообразного сооружения, опоясанного лестницей (Питер Брейгель Старший и др.).

Быть людьми «одного языка» по древневосточной терминологии означает входить в одну империю. Башня и город означают богоборческую цивилизацию, построенную на насилии. Но земной град, задуманный как вызов Небу, обречен на крушение: задуманный его строителями как памятник вечной славы, он, напротив, получает в истории бесславное имя.

Самоуверенные строители Вавилонской башни питаются сознанием не только единства, но и своей исключительной единственности. Поэтому отсутствие другой человеческой общности, и, следовательно, самой возможности альтернативных решений, приводит к идее самодостаточности и непогрешимости, питает поднимающуюся гордыню, которая влечет к выходу за границы, определяемые здравым смыслом. Это определяет смысл наказания. Господь не отказался от людей, но, увидев, что они не готовы к подлинному, свободному единству, нарушил это изначальное природно-эмпирическое, даром полученное единство языка-культуры, дав каждому народу возможность пройти свой неповторимый исторический путь в мировой истории.

Главный урок библейской истории Вавилонской башни — в выборе культурно-языкового плюрализма как нового пути человека, в выдвижении идеи создания нового единства в многообразии, нового братства людей. Со сказанием о вавилонском «смешении языков» символически соотносится рассказ о «слиянии языков» в день Пятидесятницы (см. выше) в Иерусалиме (Деян. 2 гл). Бог, некогда разделивший языки и людей в Вавилоне, теперь призывает их к единству в Иерусалиме, даруя представителям многоязычной Римской империи некий «общечеловеческий язык».

Изречения «вавилонское столпотворение», «смешение языков» или просто «Вавилон» стали нарицательными во многих языках.

Драма

Язычники

Анна Яблонская

Имя драматурга Анны Яблонской попало на полосы всех газет в январе 2011 года. Вечером 24 января Аня вылетела из родной Одессы в Москву на премию журнала «Искусство кино». Ее сценарий «Язычники» жюри признало лучшим. На мобильный Яблонской сыпались десятки сообщений. От организаторов, которые задерживали церемонию, от друзей, родных и коллег по цеху. Но все безуспешно. В тот день поэт и драматург Анна Яблонская трагически погибла в результате теракта в аэропорту Домодедово.

Сегодня спектакли по тексту «Язычников» идут не только в андеграундных театрах по всей стране, но и на сцене московского театра им. Ермоловой под руководством Олега Меньшикова. Это один из редчайших прорывов современной драматургии на территорию академического театра.

Анна Яблонская была активным и совершенно уникальным «новодрамовцем». Ее пьесы и стихи, которые сочетали в себе одновременно отстраненный взгляд на жизнь, чувствительность и юмор, были отмечены многими премиями и фестивалями.

Впервые «Язычники» увидели свет на драматургическом конкурсе

«Любимовка» в 2010-м. С тех пор пьесу преследует режиссерское клише — считается, что Аня усомнилась в религии. Это не так. Дело в том, что текст требует не только бережного прочтения, но и требовательного по отношению к себе читателя, который в состоянии ответить на серьезные вопросы. Готовы ли мы отказаться от «удобной» веры? Кто из нас любит Христа бескорыстно и беззаветно? Честный разговор на эту тему несовместим с человеческим понятием «комфорт». Герои пьесы, конечно, не рефлексируют над этим, они тонут в море житейских проблем. Но у нас есть новый повод задуматься над тем, что есть настоящее чудо.

Действующие лица:

Марина — 40 лет, жена Олега

Олег — 40 лет, муж Марины.

Кристина — 18 лет, дочь Марины и Олега.

Наталья — Наталья Степановна, 60 лет, мать Олега, свекровь Марины.

Боцман — Николай, 60 лет, сосед Марины и Олега.

Священник — отец Владимир, 40 лет.

Учитель — университетский преподаватель Кристины, 30 лет.

Доктор — врач в больнице скорой помощи, 40 лет.

Бомж — бомж в парке.

В пьесе используются цитаты из книги «Житие преподобного Серафима Саровского», автор — протоиерей Дмитрий Троицкий, а также православные молитвы.

Сцена 11.

Квартира. Гостиная. В углу висит икона Божьей Матери, под ней — полка, на полке горит лампадка. Боцман и Наталья сидят за столом и пьют чай.

Наталья (прихлебывая чай) А чудеса Господни видел ты, отец мой?

Боцман (робея) Нет, не видел. Никаких не видел.

Наталья Весь белый свет объездил, везде побывал, а чудес не видел?

Боцман Нет. Не видел... Ой, да. Видел… одно видел.

Наталья Где?

Боцман В Гане.

Наталья Где?

Боцман На побережье Гвинейского залива. К югу от Аквапимских холмов.

Наталья Это где ж?

Боцман В Африке.

Наталья В Африке?

Боцман В Африке. В Гане на погрузке стояли… руду грузили... с товарищем моим… с Лехой… с механиком на берег сошли… Леха, говорит, давай прогуляемся... на автобус сели... он говорит, я все тут знаю... ага... сошли... а там поселок… смотрим — пустой совсем… дома глиняные на земле прямо, крыша из листьев пальмовых… и ни души… мне аж как-то дико стало, а Леха говорит: гляди вон… на холме… копошится кто-то… я не увидел сначала… а только прислушался… как вой такой протяжный… жуткий… шакалы будто…

Наталья (крестится) Спаси Господи!

Боцман Ближе подошли, а там… Все племя ихнее, разукрашенные, голые… поют, пляшут… увидели нас… а в руках ножи, копья… я думал все — съедят, даже косточек не оставят… вижу самый здоровый к нам из круга вышел… а Леха мне шепотом: не ссы! С вождем разговаривать будем… а он по-ихнему понимал чуть-чуть, потому что до этого там… с населением ихним… дело имел… в общем бухло им продавал... и начали они говорить… а вокруг тишина такая… тишина как на кладбище… и только Леха с вождем базарят… о чем-то… я стою — смотрю на них… черные все, жилистые, на лице глаза одни — белки только видно, а все остальное — черное… как земля… стоят скалятся, мускулами играют… все думаю… все… а Леха поговорил с этим, с главным, ко мне обернулся… бледный такой… и говорит… что мол, мы духа предков разозлили очень… мы, говорит, ритуал их нарушили, оскорбили мертвых, не вовремя пришли, они своим предкам покойным поклоняются…

Наталья Язычники!!! Спаси Господи и помилуй!

Боцман И теперь, один нам выход... или смерть или это... мы вместе с ними должны встать сейчас в этот… в их… в круг и сейчас они нас… короче… в воздух поднимать будут…

Наталья Матерь Божья!

Боцман Только говорят: одно условие! Чтобы все железное, что есть у нас… ну… часы там, деньги, чтобы все мы из карманов вытряхнули и обувь сняли… а я уже на ватных ногах там... разулся, часы снял… вдруг один из них ко мне с кинжалом — все думаю, пырнет, и поминай, как звали… за грудки взял и одним движением… р-р-раз… и все пуговицы с жилетки моей срезал… железные тоже… жалко мне стало — жилетку жена мне сшила, золотые руки у нее были и добрая очень... а голубцы она как готовила! любил я... встали мы в круг… а я все о жене думаю... женился недавно, все ждал, когда рейс кончится, подарков накупил... а тут не то, что рейс — жизнь... они давай приплясывать и выть на своем… а в центре круга… чурбан, а на нем… маска… Такая большая… разукрашенная… страшная…

Наталья Идол!! Спаси Господи и помилуй!

Боцман А они нас за руки схватили и пляшут… тум-тум-тум-тум-тум-тум… пятками по земле ритм отбивают и в барабаны бьют… и голосами такими воют, что я голосов таких и в жизни никогда не слышал… словно и правда… мертвые им подпевают…

Наталья Бесы!!

Боцман И вот так в кругу этом… я не знаю… может часа полтора, а может и все три… плясали они и пели… я уж света белого не видел… только рожи эти черные перед глазами и небо мелькает и Нинкино лицо передо мной, как в калейдоскопе и тум-тум-тум… и солнце… солнце такое что… попробуй вот так на холме потанцуй в полдень… как на сковородке… босиком еще. Я уж думал все — упаду я сейчас и умру прямо здесь… И Леха смотрю тоже… лица на нем нет, рот открыт, ноги еле волочит. И вдруг… вождь их в центр выбежал, рукой взмахнул, замерли все… и на колени перед нами повалился… и пополз… сначала он, а потом и все… окружили нас с Лехой-то, на коленях ползут, мычат что-то плачут… а вождь значит эту маску ихнюю эту... взял… и мне протягивает… я говорю, Лехе говорю: что? пиз… кердык нам, говорю?! А он: нет, вождь сказал, что мы — великие боги, раз духу предков не под силу нас в воздух поднять, хоть и ничего железного при нас не было, и обувь мы сняли и пуговицы тоже… все срезаны… значит, сила в нас огромная, что даже предки мертвые ничего сделать не смогли… и в знак поклонения отдают нам эту маску и почестями большими до самого порта чуть не на плечах нас с Лехой тащили… и плакали… как собаки выли… вождь особенно заливался, потому что жалко было маску отдавать… потому что это их главного… отца их племени, символ…

Наталья Идол!!! Спаси Господи! (с жадным интересом) А потом?

Боцман А потом на борт когда вернулись… в себя пришли... вспомнил я… вспомнил…

Наталья Что?

Боцман Что штырь у меня стальной в ключице… спица, понимаете? я ж ключицу ломал… штырь мне железный… вставили… вот почему не смог он... дух ихний... не смог

Наталья И ты что же… маску эту… домой забрал?

Боцман Забрал. Жене подарил. До сих пор в спальне ее висит… как память…

Наталья А с женой что?

Боцман Умерла. Десять лет уж как умерла…

Наталья Матерь Божья!!! (крестится) Умерла! Значит ты ей эту дрянь бесовскую — в спальню, а она умерла?

Боцман Ну… да.

Наталья И долго прожила она после этого?...

Боцман После чего?

Наталья Ну, как ты идола в дом приволок?

Боцман Да как я с рейса вернулся... через три месяца... рак у нее нашли, а потом...

Наталья (крестится) Спаси Господи и помилуй!!!

Боцман некоторое время сидит в замешательстве. Потом его глаза наливаются кровью, он вскакивает и бежит к выходу. Наталья сидит в комнате одна и пьет чай, на ее лице — счастливая улыбка человека, который знает, что делает.

Иконы

Живая мозаика и позвонки времени. Интервью с Александром Корноуховым

Беседовала Ирина Языкова, записал Федор Пирвиц

Мозаики Александра Корноухова — значительное явление в современной церковной культуре. Они поражают масштабом, фактурой, интересными композиционными решениями. Предлагаем вашему вниманию интервью с мастером. Основная мысль Александра Корноухова, которую он не устает формулировать снова и снова, — законы рынка приговаривают современного художника к мышлению в жестком формате камерных изолированных панно, что не способствует к вдумчивому взаимодействию с архитектурой, пространством и обществом.

В целом меня интересует не иконопись, а церковная архитектура, в которой работает художник. Меня это именно интересует, и не только потому, что это моя профессия (я много работал в секции монументального искусства еще в Союзе художников и занимался архитектурой), а потому, что в этом сосредоточился мой интерес в последние годы. Еще в 1989 году мне почти случайно подвернулась интересная работа — тимпан в кафедральном соборе в Тбилиси, где была когда-то роспись князя Гагарина. Эта роспись настолько обветшала, что сохранить ее было уже невозможно. Патриарх Грузии сказал, что хорошо было бы там что-то сделать. Я вдохновился и летом в своей мастерской в Москве сделал эту работу, и после этого она была перенесена на тимпан. Это была моя первая работа для церкви. Еще когда мне было 19 лет, я попал на Кавказ. И меня так поразила древняя христианская культура Армении и Грузии. Она показалась мне настолько высока, что, не входя ни в какие тонкости религиозного характера, скажу: сама по себе она являла собой невиданную полноту. Эта культура есть плод существования человека на земле в этом роскошном пейзаже — армянском и грузинском. И когда Патриарх Илья II просто намекнул, что хорошо было бы сделать что-то для Тбилисского собора, это не был даже еще конкретный заказ, мне вдруг предложение показалось крайне интересным. Храм древний, V века, строился долго и много раз перестраивался. И я подумал, что можно было бы сделать такую работу, которая могла быть воспоминанием о V веке. В средние века авторитет рельефов зиждется на том, что они помещены в самые напряженные архитектурные конструкции: в арки, в паруса, в места пересечения опорных линий, на столбы.

Особенности иконографии.

Скажем, есть такая армянская иконография. Есть маленький храмик Агарцын, в Дилижанском районе, в горах, 6 км от дороги. Там тимпан — Богородица и два ангела. Тема близкая. Она в основном принадлежит Армении, но и в Грузии тоже встречается. И было интересно эту композиции делать — ее назвать полностью мозаикой нельзя, все-таки это ближе к рельефу, состояние, связанное с веществом, а никак не просто с цветом. Один и тот же камень — один пиленный, другой колотый, и блоки инкрустированы тем же камнем. Для меня это было важно, потому что колотый камень напоминает, что внутри, там, где есть забутовка, там камень находится в дикой форме, он отесан только снаружи. А рассказ о том, что внутри творится, для меня тоже было очень важным. Будем говорить, что такой техники тогда не было, на V век. Так никто, собственно, не делал. Делали рельефы. А здесь была применена мозаика, которая, как мне кажется, важна не вычленением ее как отдельной техники.

Мозаику как технику нельзя вычленить в голую формулу, тогда она умирает, теряет полноту. А следы ее мышления интересно посмотреть в каких-то параллельных структурах — в рельефах, в архитектуре, в боковых отправлениях, без которых ее увидеть нельзя. Когда в XVII веке были организованы ватиканские мозаичные мастерские, в которых стали делать цветоподражательные смальты, они должны были бы имитировать масляную живопись, желая поднять значение мозаики, это был последний пункт, когда она была, собственно, убита. Потому что лишилась вещества, превратилась в цвет, в рисунок поверхности, но как вещество и как личность камня она была убита. В истории этой техники я это называю концом мозаики, как мышления комплексного, полного… У меня были также пробы и не церковного характера, которые дали мне возможность именно так посмотреть на эту замечательную технику.

Затем был храм св. Митрофания Воронежского, и эта работа также мне показалась интересной, потому что я впервые встретился с криволинейными пространствами, которые мне наша монументальная работа официальная не предоставляла. И тогда пришла вторая мысль, также очень важная, что церковная архитектура имеет содержание уже и без художника. Она имеет полноту сама по себе. Это подтверждало сильное впечатление от армяно-грузинских храмов, а потом в дальнейшем я это увидел и у нас в Москве. Например, есть такой храм в Андрониковом монастыре, он сейчас без росписи, но он очень содержательный как форма. И потом окончательная мысль пришла, что художник только добавляет, а точнее — проявляет ту тему, которая уже есть в архитектуре, когда он расписывает храм или делает мозаики. Тема заложена в архитектуре церкви. Просто ее можно конкретизировать. И потому нельзя подходить к стене как к белому листу бумаги, а нужно попытаться увидеть тему, которая в ней есть. Это единая работа у художника и архитектора, единая работа с момента строительства храма.

Есть знаменитый Джвари в Грузии — маленький храм, так удивительно сидящий на вершине горы, явление удивительно значительное, при всей своей скромности. А вот храм Христа Спасителя, который мы видим здесь, у нас в Москве, производит иное впечатление. Он должен был обязательно получить новый цоколь, новый фундамент, новую базу. Меня все время волнует, почему храму Джвари совершенно не надо было возводить никаких особых цоколей! В пейзаже было в этот момент свободно, и поставили на этой горе храм, и гора воспела всю его высоту и величие вокруг на много десятков километров. А сейчас надо обязательно делать нулевой цикл, поддержку. В таких мы условиях.

В следующей храмовой работе после были пробы применения дикого необузданного камня, довольно крупного формата, фоны закладывались крупно.

На меня сильное впечатление произвели мозаики Иордании. Там много маленьких храмов, от которых сейчас остались только полы. Там, наверное, мозаики служили тем, чем служат сейчас ковры в храмах: чтобы не были на физической земле нагие прихожане, которые приходят в Дом Божий. И эти мозаики интересны тем, как они ориентированы по странам света, в пространстве. И эти мозаики тоже выражают полноту организации маленьких церквей востока, которые, судя по мозаикам, имели даже какую-то самостоятельную деятельность. Это близко и к Каппадокии, где тоже мы видим невероятный образ полноты — при всем малом объеме храма как развертываются сюжеты, как это выполнено, как это ориентировано, как это связано с архитектурой — во всем есть чувство удивительной полноты! Это влияние было замечено еще и в древние века, например, в восточной Грузии Давидо-Гареджийский монастырь. Я так рад, что мне это удалось увидеть, потому что от всего этого такое чувство мощной радости! Например, там изображена трапеза на плоской стене, без всяких ясных ординированных канонов — это там должно быть, и это там есть. Трудно сейчас говорить в целом об этом ансамбле, там было землетрясение и неизвестно, что было на других стенах. Но как это написано на стене! Чувство полного синтеза с архитектурой (хотя от этих слов «синтез с архитектурой» тоже уже бесишься). Но дело здесь не только в гармонии с архитектурой, а просто единство с конкретным временем создания, со всей обстановкой. Это также конкретно и ясно, как пейзаж вокруг…

Там, как и в храме Джвари что-то очень естественное, невероятно естественное. И после увиденного в катакомбах, мне показалось, что роль художника должна идти на некоторое снижение, потому что художник, как правило, является самым главным препятствием в чувстве естественности и организованности храма. Я прошу прощения за эти слова.

Попытаюсь сейчас немного пояснить. Художник — профессионал. С одной стороны очень высока роль профессионала-художника. Ведь то, о чем мы с вами говорим — это тоже дань художнику-профессионалу, ведь он заметил это, предположим. Но основные ошибки тоже идут от художника-профессионала. Сравним, например, с тем, что мы видим в катакомбах. Я думаю, что там далеко не художники это все делали. Чувство полноты и органики там настолько крупно, что профессиональный художник с этим часто и не справляется. Особенно, конечно, это видно и в самом Ватикане, хотя в Палаццо Апостолико есть масса интересного. Во-первых, диалоги со всеми временами, начиная с античной живописи. Не случайно в третьей лоджии появились карты всех стран, которые ознакомились с Евангелием. Явно бурный процесс диалога со всем миром. Это действительно так. Если посмотреть, то в целом Ватиканская архитектура великолепна, там есть удивительные решения, лестницы, что об этом говорить — классика! Но она в стилевом единстве держится где-то только до начала 20-х годов ХIX века. А продолжались строиться эти ансамбли вплоть до 60-х годов ХХ века. Все, что сейчас построено ну уж никак не может поддержать эту классику, дыхания не хватает, чтобы современная архитектура могла почувствовать дух этого ансамбля и быть ему соприродной.

Италия.

У меня были очень странные примеры в жизни: был такой профессор по мозаики — Изотта Фиринтини, автор целого цикла исторических картин, связанных с мозаикой, хорошо понимающая специфику мозаики. Она сама из Равенны, попросила меня сделать что-нибудь для ее дома, для довольно роскошного дома. И в конце сказала: вы мне сделайте мозаику, которую можно было бы снять. И я спросил ее: чем же это обусловлено, почему же надо снимать мозаику? У вас такой замечательный фамильный дом. Она пожилой человек, вдова. Она сказала, что очень может быть, что мне окажется тяжело оплачивать такое большое строение, и я буду вынуждена поменять его на какой-нибудь более мне соответствующий домик. Я уже выдала замуж всех своих троих дочерей, поэтому я прошу вас: сделайте мозаику, которую можно будет забрать с собой. Это говорил последний из могикан, последний человек, который понимал, что мозаика очень связана со стенами, что, по сути, она переживает реберную мощь стены. Я просто рассказываю о болях в этой теме. Потому что эта такая тема, ведь я занимаюсь пограничной техникой, себя давно уже дисквалифицировавшей.

В Риме есть такой современный квартал, который был расположен симметрично на вершине горы. Это район Солариа Нуова, на севере города. Там архитекторы сделали такое здание-сад, которое является развитым архитектурным событием в пространстве и одновременно венчает этот холм церковью Сант-Уго. В понятиях современного архитектора церковь — это монолитный бетон, жестко выдержанный, то есть, он везде монолитный и везде бетон. Это довольно большой приход, в нем 40 тысяч прихожан и семь священников, которые постоянно там живут. И вот они не выдержали этого монолитного бетона и тихонечко, как ласточки, стали что-то подштукатуривать, чтобы жить в каких-то помещениях. Но в целом все остается монолитным бетоном. И вот появилась идея — попробовать технику, которая могла бы связаться даже с монолитным бетоном. И мною там было сделано около 60 метров мозаик, испробована та технология, которая затем была применена в капелле. И там тоже прошла какая-то история развития. Ну вот, что нужно для того, чтобы сделать мозаику? В Москве, скажем, мне лично для этого нужна просто свободная куча материала, которая должна жить свободной жизнью выброшенного мусора, из которой я должен выбрать и заново реабилитировать камни, которые где-то, когда-то будут иметь свою образную нагрузку на стене. И мне нужно было создать опять такую свободную кучу, но уже в Риме. Как ее создать? Она создавалась следующим образом — в Риме есть древнее кладбище Верано, XVIII века, это в районе Университета, и с давнего времени оно обросло производством надгробных памятников, целым каскадом маленьких мастерских, может быть, их около сотни. Там я нашел остатки распиленных камешков. Это напоминает костер, который с маленьких былинок пытаешься разводить, так вот и я брал маленькие кусочки этих камней и пробовал из них сделать что-то первое. Можно сказать, что это такое верблюжье подножье Рима, потому что если в Риме нагибаешься, то поднимаешь какой-нибудь камешек. Вот первые мозаики и были сделаны из таких камешков.

Когда набралось некоторое количество таких материалов, достаточное, чтобы сделать церковь Сант-Уго, я обратился в Тиволи, где идет разработка знаменитого травертина, из которого построен весь Рим с самого своего начала. Этот камень органического происхождения, поплотнее известняка, белый. Там очень мощные разработки. Я прикинул, какую кучу мне нужно создать, и там был размещен заказ на обрезки этого камня. Каждую минуту машина, которая пилит блоки камня, выкидывает очень много таких обрезков. И за две недели я получил несколько тонн длинных белых стержней. К этому были прибавлены всякие цветные обрезки. Этого материала мне хватило на три года. Было это очень дешево. Дешевле такой мозаики ничего и быть не может. Просто из подножного камня. Как при рождении мы все знакомимся с деревьями, с травою, с природой, со зверями, так вот такой характер есть и у камня. Камень, он вечно бытующий материал, он может дать возможность познакомиться с первоисточником. Такое вещество камня.

Бывает, что необходимо сбивать со стены то, что уже сделано. И начинать все заново. Есть разные образы работы. Одна работа предусматривает тщательно проработанный эскиз, по которому затем могут работать даже со-товарищи вместе с автором или люди, которых можно пригласить просто за плату. А есть другой способ. Для себя я его называю античным. Почему? Вспомните греческие вазы, которые могли и долго существовать и быть расколотыми тут же на куски. И вазописец работал, если можно так сказать, на песке — напишет, сотрет и опять нарисует. Когда есть определенная ясная концепция, ясный язык, разделяемый зрителем, тогда возникает такое качество, как импровизация. Просто импровизация не понятна. Но когда говорит ясным языком, это самое важно — тогда язык все определяет. Как в древнем стихосложении, темы были довольно определенные, и каждый поэт внутри известной темы ритмически что-то переставлял и этим являл себя, он свидетельствовал тему и свое видение ее. Так возникает традиционное искусство. И в этом ракурсе оно и интересно мне.

Ошибки случаются постоянно. В искусстве нельзя говорить о безошибочности. Но все ошибки здесь перебиваются одним нестатическим положением, когда начинается работа на стене, она являет собой суперреальность, которая может быть видна в миллионах разных вариантах. Но как только художник чувствует мотив этой реальности, с этого момента и начинается импровизация, и в этом случае она всегда будет доказуема и оправдана. Вот что важно. Какое-то организующее начало ведет художника, оно является стержнем его деятельности. И тогда все ошибки остаются где-то сбоку, они не так важны.

Мне кажется важным не реанимировать мозаику как технику, а возродить мышление древних мозаичистов, которое может быть применено даже в другой технике. Были же работы, которые невозможны сейчас не потому, что кризис жанра, а потому, что они не восстанавливаемы по ходу событий, по психологии участников. Просто все, кто участвовали в создании тех вещей, не только художники, они отличаются от нас. Когда я работал в храме, у меня были интересные впечатления даже с теми людьми, которые вовсе не были художниками. Если мы снова вспомним капеллу, здесь есть одна тайна, которая, может быть, меня и погубила. Там вместе со мной работал племянник моей супруги, Леван — молодой парень 24-х лет, крестьянин из Сванетии. Что он делал? Блестящие вещи! Я сделал только один образец стола, остальные столы сделал он. Сделал у некоторых персонажей руки. Часть архитектуры, также сделал он по моему рисунку. И здорово сделал. Во всяком случае, когда ему было что-то ясно, он мог работать в определенных рамках, не являясь большим профессионалом или виртуозом, он выполнял ту роль, которая являла свою полноту в этой работе. И я давно открыл такое свойство. Не то, чтобы этот Леван такой гениальный, а это оказывается, что все люди, которые рядом с нами такие гениальные, если они точно понимают, что им надо делать.

А ведь любой дом, даже если он и не построен гениальными архитекторами, интересен, несет в себе культурную информацию. У нас же, искренне желая сохранить «ветхие строения», сначала их уничтожают, потом вновь возводят, не соблюдая технологий прошлого, делая, скажем, известковые дома в бетоне и разрушая исторический образ здания. В Западной Европе об этом думают! Приходишь в типовой дом в Риме, а там деревянные балки, сохраненные с непонятных времен. И никто не боится, что все сгорит. У нас же все должно быть непременно в бетоне...

Все мы очевидцы одного явления — священник может исповедовать человека немощного, придет домой, к тяжелобольному человеку, лежащему в самой простой обстановке. И тот же священник может быть участником какого-нибудь грандиозного архиерейского богослужения. И там, и там совершается таинство, священнодействие. Все это имеет отношение и к убранству храма. Полнота есть и в малом виде, и в большом. Полнота есть и в княжеских храмах Руси, и в пещерных храмах Каппадокии. А бывают и обратные вещи. Например, всем известный храм Сан-Марко в Венеции, там есть удивительные по красоте византийские мозаики и готические элементы. Но дело в том, что он доделывался вплоть до ХХ века, и в некоторых его частях создается впечатление ритмической перегрузки, будто что-то перезрело. Такое бывает, что искусство перезревает — уже давно можно было бы остановиться, а собор все продолжают и продолжают украшать. С каждым художником может случиться такое же.

Что нужно от художника? То же, что и от архитектора — чувство уместности организации времени и масштаба. Мы начали разговор об иконе. А я не иконописец. Я не мыслю отдельной вещью — скажем, единичной иконой. Я стараюсь мыслить в масштабе всего храма, всего храмового пространства. Хотя я ощущаю, что не всегда вмещаю этот космос. И всем нам именно этого не хватает. Помню конференцию в начале 90-х годов, в Даниловом монастыре, посвященную храмостроительству. В фойе были предложены проекты новых храмов из разных мест России. И переход от советской эпохи к возрождению строительства храмов весьма интересен. Смотришь на такой проект, на нем написано: «Храм на 300 посадочных мест». Или «Типовой храм для сельской местности № 1». Тут виден механизм мышления, и он вполне советский. То же у нас происходит и в иконописи, и в мозаике. И возникает не просто новодел, а китч. Откуда возникает китч? Современный греческий православный богослов Христос Яннарас так сказал о нынешней церковной живописи — это или новодел или откровенный китч, очень редко что выходит из этой палитры. Об этом надо задуматься, почему же это происходит.

Художник занимается простыми вещами — организацией пространства и времени. Этим же занимается и архитектор. И если этим заниматься, то китча не будет. Например, я могу написать икону, а как гвоздь забить в стену, не знаю. Значит, у меня нет никакого понятия о стене, никакого ощущения о храме, и я могу только внести туда эту икону, не более. Раньше мастер умел делать все. А сегодня, особенно в нашей городской среде, мало таких универсалов, которые умеют все. Может быть, в лучшем случае «рукастый парень», а в целом много потеряно от самого события рукотворного труда. Мы не можем дешифровать процесс, не понимаем, как построен храм. Я знал одного батюшку, молодого, симпатичного, который дал задание архитектору реконструировать храм и на пол-локтя подвинуть стены. Какое же у него было мышление? А когда у него спросили: почему на пол локтя? Он ответил, что раньше была такая мера, локтями мерили. Все вроде бы правильно, ссылается на исторический опыт. Но самых базовых вещей не понимает, не чувствует, ведь храм от этого потеряет все свои пропорции, всю гармонию. Такое сознание. А это и есть китч. Когда что-то теряет свои соотношения, тут и появляется китч. Когда нарушено чинопоследование, если хотите.

Я был в Мурано, у господина Арсони, он наследник династии, которая с XII века ведала тайнами изготовления муранского стекла. Сегодня он делает свой бизнес на облицовке экстерьеров буддийских пагод и мечетей. Когда он полностью закрывает все золотом. И это тоже китч. И причина простая — у него в Мурано маленькая средневековая фабрика, каждый квадратный сантиметр там веками сложился и его нельзя расширить, потому что это остров. И он производит в ручную, в средневековых печах золотую смальту, которой потом заклеивает все фасады квадратными километрами. Да ему индустриально сделали бы это намного дешевле и проще! Это кризис его умения. Он добавляет соли свинца в смальту, она становится в два раза тяжелее, чтобы повысить расценки на ее производство. Но от этого смальта мертвеет. И уже много чего нет. Например, нет смальты пороза, которая внутри имеет маленькие воздушные пузыречки, ее уже нет. Он занимается китчем внутри культуры, которая развивалась с XII века. Когда мы говорим о культуре с венецианцами, они говорят, что покупают богемское стекло, а собственное производство венецианского стекла не рентабельно. Кризис. Хотя они все беременны тайнами древнего стекла XII века. Но эта тайна никому не нужна. Преуспевает какая-нибудь Финляндия, у которой никогда не было древнего производства, а она сейчас производит какое хотите стекло. И они свободны. Они не беременны историей и средневековой технологией.

Прерваны позвонки времени. Но все же не везде. Вот грузины не хотят давать свои иконы в Америку. А почему? Я сам сделал несколько выставок грузинского искусства в Италии. И что же? На грузинское искусство скоро будут смотреть как на египетское. Оно уже не дешифруется, его не понимают. Смотрят в лучшем случае как на экзотику. Что-то красивое, но с чем связано — не понятно. У современного человека прерывается понятийный коридор. Вот в какой век мы живем. Вот это тема!

Знаете об этом надо говорить. Если наши искусствоведы будут задавать вопросы, писать, созывать конференции, ставить вопросы остро. Тогда может быть и художники подтянуться, ведь все люди живые, очень много чего понимают.

Все эти ценности — из-за нашей лени, безумной лени, нашей искусствоведческой лени, — так и не востребованы. Они где-то стоят. И никто о них не знает во всем мире. Обычно искусствоведы рассуждают так: я написал статью про Джвари, а я про Ачи. А тот-то не смеет этим заниматься, потому что я этим занимаюсь. На самом деле это смешно! Про эти богатства мир ничего не знает. Весь мир знает, что японцы прекрасно исполняют грузинские песни. А настоящие богатства никак не раскрываются, и скоро отобьется всякая охота это знать. При грузинском Патриархе есть группа молодых людей, которые делают копии со сванских икон. Но ни у кого ничего не получается. Почему? Сколько в Италии икон — множество раскиданы по храмам. А сколько в Сванетии икон — три, ну может быть, четыре десятка наберется. Все они в памяти. Они делались в период, когда у каждого крестьянина было по топору, по молотку, и эти иконы были в каждом доме, это было то, что было у всех. Сейчас это превратилось в мемориальную вещь, ушло в музей, и там встало, и уже никогда не вернется и так и будет стоять как прежде. Что делает молодой художник? Он с трепетом на эту икону смотрит и видит плоскую вещь. Он не может посмотреть на оборотную сторону, он не может понять ее в пространстве. Это можно увидеть только когда это делается на глазах, что называется, от котла. Когда зрение бинокулярно. А у нас нет такого зрения, мы видим икону только в одном ее положении — как бы одним глазом. И как же можно с этого сделать копию? Например, когда художник рисует, он каким-то образом соразмеряется со своим чувством вертикали, со своими соотношениями ритмическими, конструктивными, а здесь с чем же этот бедный копиист будет себя соединять, когда эта вещь одинока, одна? Там нет пути для познания иконы, потому что она в одном экземпляре, без среды.

В России многое ушло безвозвратно. Возьмем Снетогорские росписи — такое напряженное пространство, каменный мешок, вдоль которого ты взором протискиваешься. Чтобы соединить одну сцену с другой, нужно обязательно перейти на другую сторону массивной стены, нельзя убыстрить события, таков процесс восприятия. И только по такому густому пути, почти лабиринту, пути, который не дает пространство твоему телу, ты должен следовать почти что коридором, только так и не иначе можно видеть эту живопись, которая была сделана именно к этим стенам. А современное сознание привыкло к комфорту, оно не может понять не комфортной ситуации. Я одиннадцать лет работал в Институте этнографии, начинал с Чечни и с Ингушетии. И там оказалось, что самые древние столицы, древние поселения, которые имели преимущества перед поздними, они находились в самых неудобных местах — дальше от воды и выше по горе, где меньше травы. Там были самые значимые места. То же в верхней части Дагестана. Психология людей, живущих там, где нет шоссейных дорог, очень отличается от психологии людей, живущих там, где эти дороги есть. И отличается полным алогизмом. Любой американец, приехав в Россию, тоже скажет — эти русские, они все люди без логики. То же можно сказать про каких-нибудь верхних аварцев, они, уважая лошадь, не возили сено на ней, а носили на себе, женщины носили на спине охапки сена. Никакой логики с нашей точки зрения. На самом деле это определенная структура средневекового мышления, которая имеет свою причинную связь. Когда мы были в какой-нибудь ингушской или чеченской семье и был вопрос, связанный со временем — а что было с прадедом или о событиях. В этот момент, как правило, выходил молодой хозяин и говорил: знаете, эти вопросы ко мне, а не к моему отцу. Но ведь ваш отец, он жил дольше, но знает больше и точнее помнит. На эти вопросы отвечать буду я, потому что я — хозяин, а мой отец слаб и на эти вопросы ответить не сможет. Как вам нравится такая логика. Это не значит не уважение к отцу. Это значит, что каждое слово должно быть оправдано действием. И внутри этого не может быть музейного потребления вещи. Мы как относимся — о великий Рембрандт! Он знаменитый и конец. Нет, средневековое мышление сопереживало всякое событие, его величину и размер.

Я заметил простую вещь. Купил фильм по коптам — там Фиваида, монастырь св. Антония и прочее. И видно, что внутри иногда бывают такие простенькие иконы, даже бумажные. Но это такое пространство, которое не может дискредитировать даже внесение бумажной иконы. На меня это сильно подействовало. Все идет от самого главного — от чувства полноты и синтеза. Как в катакомбах, само состояние и пространство настолько серьезное, что могли вноситься любые вещи и они попадали в поле и в этом поле преображались. А у нас, как бывает — приходит в храм мастер, большой иконописец, приносит свою икону и ставит ее по центру. И тем самым говорит — вот это икона, а все остальное должно лежать ниц. Но пространство там еще не образовалось, а он пришел и поставил икону. Вот и разница.

Традиционный мастер старался не навязать архитектуре свое решение, а выявить и подчеркнуть заложенные в ней свойства и согласовать с ними свою работу. Это сейчас мы смотрим на строительство как на служебное действие, нас интересует только результат. Но оказывается, что 30 лет, ушедшие в XI веке на строительство Софийского собора в Киеве были крайне важны для создания его целостного образа. Как и во всяком большом творении все начиналось с поиска материала, создания вещества будущего храма. Сначала ставили печи для обжига кирпича. Следующей задачей было установление связи кирпича с известковым раствором. Кирпич обжигался в тех же печах, что и известь, в него добавляли уголь, а в известковый раствор — обожженный кирпич. Это сближало физические показатели кирпича и раствора и позволяло «сотворить» единую «плоть» храма, монолитный блок. Кроме того, кирпичи внутри стен располагались в пространственно-образном порядке, составляя кресты и другие символы, то есть никогда не оставались просто сырьем, как современный бетон. Строительство храма Св. Софии имело определенные периоды, сравнимые с циклами роста человека: грудной ребенок, подросток, юноша и так далее. Все 33 года строительство шло с необходимыми перерывами: решались временные конструктивные задачи. Например, возводились стены, после чего следовал период усадки (от 3 до 5 лет). Как только клались своды, они сразу же блокировались опорами (контрфорсами). Но контрфорсы не вяжутся в единое целое со стеной, потому что строители ждут усадки. В конце все это соединялось «достраивалось» мозаиками и фресками.

А в XX веке в Риме был построен «римейк» храма святой Софии, он строился начиная от 40-х годов и вплоть до 70-х. История такая — уехал один униатский епископ из Львова, человек с большой душой, сумел организовать канадцев, американцев, которые дали деньги и все свои заветные мечты, какие имел, о храме он выполнил в Риме. По архитектуре он был заказан итальянцу, тот серьезно подошел к делу, изучил пропорции св. Софии в Киеве и попытался ее скопировать. Расписывал художник Мокрицкий и делал этот храм он тридцать пять лет. Когда Мокрицкий не смог продолжать работу, ее заканчивали итальянцы (там даже видно эти места). Когда туда входишь, то видишь, что все сверху до низу — в золоте. И все вроде правильно, по канону. Правда, итальянское прочтение все же отличается от русского: в римской копии все как бы утрировано, храм сделан из современных материалов. Причем, в киевской Софии, если помните, не все заполнено мозаикой, там есть и фрески. А здесь золотая смальта доходит чуть ли не до пола. Золота так много, что начинает от него тошнить. Вспоминаешь сказку о волшебном горшочке, который, который выдал каши слишком много, уже просто одна каша. И получился такой комплекс-мемориал. Он оброс капеллами, в которых изображены все знаменитые гетманы. Комплекс грандиозный. А прихода нет. Только несколько семинаристов. Иногда итальянские счастливые парочки приезжают туда венчаться, это модно — на фоне золотых мозаик. Правда, это их кормит. Многомиллиардная потрясающая идея. А зачем?

Нельзя ничего мемориально потреблять. Невозможно увидя, скажем фрески XIV века, сказать: да это великолепно, повернуться к этому спиной и пойти своей дорогой. Все, что мы видим, должно наложиться на наш опыт, мы на это должны реагировать каждой клеточкой своего тела. Если этого нет, искусство превращается в покрашенный гроб. Все люди художники, нет ни одного человека, кто бы не был художником. Если он отказывается, говорит — нет, я не компетентен, он врет. Китч делают не люди с плохим вкусом (таких людей просто нет), а тот человек, внутри которого не кончен какой-то разговор, он не довел его до конца, он сознательно отвернулся. И здесь уже нужно говорить не просто о плохом вкусе, который может быть как беда, ну не дано что-то этому человеку. Нет, мы должны уже говорить о вине художника. А это важно, это две разные вещи. В человеке может не хватать полноты, то есть если человек рассчитывает на какие-то события, которые не имеют времени на развитие, вот это уже беда. У нас отсутствует ощущение долгого времени, вечности, если хотите, это и есть дурной вкус. Когда у нас ничто не определено, ничто ни на что не накладывается, не имеет причинности внутри себя. Никак не соединено со временем. Важен ценностный момент времени. И время привносит свои изменения.

Электроугли

Антонина Ивановна Моисеева. Записано с ее слов 1 марта 2011 г.

Авторы каталога: Ольга Парийская и Елена Тюменева

Моисеева Антонина Ивановна 1926 г.р. в городе живет с 1936 г. Приехала с родителями из-под Ржева, ей было десять лет. Пошла учиться в сафоновскую школу в третий класс. Затем училась в васильевской школе № 34, где закончила семилетку в 1941 г. Осенью 1941 г. поступила в Кудиновский машиностроительный техникум. Начавшаяся война спутала все планы. Проучившись всего лишь месяц, студенты техникума были направлены в Электросталь, на эвакуированный из Донбасса Краматорский завод. Их сразу же поставили за станки. На этом заводе Антонина Ивановна проработала всю войну. Дисциплина была очень строгая, за опоздание на 21 минуту наказывали деньгами — вычитали из зарплаты в течение полугода. На работу и с работы от Фрязево иногда ходили пешком.

На заводе в 1943 г. была диверсия. Завод хотели вывести из строя, взорвать. Когда взрывы начались, из цеха вышел состав с готовой продукцией, ворота еще не были закрыты и все работающие побежали туда. После взрыва никак не могли найти одну молоденькую девушку. Оказалось ее накрыло взрывной волной и завалило стружкой, ее потом «откапывали».

Жизнь на электростальском заводе после войны.

Антонину Ивановну назначили инструктором, но она так не хотела отрываться от своих ребят. Потом в приказном порядке ее отправили на курсы мастеров. Однажды в ее ночную смену, поступила работа для сцены московского Большого театра. Нарезая пятиметровый коленчатый вал, полу ее шубы захватил винт. Дело могло бы очень плохо кончиться, если бы не один молодой человек, который подбежал к кнопке отключения и нажал на нее. Станок остановился.

С едой было очень плохо, но картошка была. Ее ребята носили в сумках от противогазов и ходили печь в горячий цех. Однажды после обеденного перерыва расстелили одежду на горячей картошке, улеглись на ней и заснули. Потом попало за это так, что грозили Ревтрибуналом.

Случай с хромым ухажером.

Однажды Тоня была вызвана на «линейку» (ковер). Сказали, что из ее бригады один человек на вышел на работу. Опять грозили ревтрибуналом. Тоня заплакала и выбежала на улицу. Здесь она встретила какого-то человека, он был на фронте ранен и поэтому хромал. Шел он прихрамывая и с палочкой. Спросил: «Почему плачешь?». Тут Тоня все ему рассказала, человек молча взял ее за руку и повел к начальнику. Придя, громко на него ругался: «Ты что издеваешься над девчонками?» и бросил стоящую на столе чернильницу в стену, пятно растеклось по стене. Начальник сразу притих. А защитник говорит: «Я фронта не боюсь, я там был, даже если ты меня туда отправишь».

Прошло время, начальник уже не смел так разговаривать с молодежью. А потом этот защитник три раза приезжал к Тоне свататься и хотел увезти ее в Сибирь, но Тоня не согласилась.

Тоня вышла замуж за военного в 1947 г. они поженились, уехали в Пермскую область и жили там 13 с половиной лет.

Потом они вернулись в Электроугли, и тут мужу из военкомата дают путевку на целину. Привезли их в Алтайский край, совхоз «Сталина», но жили там совсем мало, мужу не подошел степной климат, и он умер от инфаркта миокарда. Тоня с детьми вернулась обратно. Приехала с четырьмя детьми в Электроугли на «Камчатку», им дали комнату на первом этаже кирпичного дома. Вас, наверное, немного смутит такое название тогдашнего жилого района «Камчатка». Это целая история. Когда Боссе, основатель завода «Электроугли», запустил производство, встал вопрос — где жить инженерам, приехавшим работать на завод. Тогда было принято решение построить для них дом в районе Мосогнеупора (в последующем завода Керамических блоков), а так как это здание находилось от завода на приличном расстоянии, этот район, к которому начали пристраиваться другие дома, назвали Камчаткой, попросту из-за дальности расположения.

Камчатские мальчишки и девчонки (мы звали их камчадалы) были всегда боевые и озорные и очень, очень дружные. У нас есть послевоенное фото камчатских ребят с огромной корзиной яблок. На фото улыбчивые, босоногие камчадалы. А как они играли в футбол.... никто в городе лучше их не играл.

Антонина устроилась токарем на завод «Электроугли», проработала шесть лет и цех закрыли, ее перевели в 17-ый цех на револьверный станок. Затем она перешла в институт в опытное производство.

О жизни в военное время.

Эти события происходили в нерабочие дни или в выходные, которых было совсем мало, но они были.

В войну ездили за хлебом в Рязань. На хлеб меняли ткань, приготовленную на приданное и другой материал. Собирались в такой поход по несколько женщин и ехали в товарном поезде иногда вместе с лошадьми в одном вагоне. Тоня с подругой отстали от женщин, потерялись, сев в другой вагон. Доехали до Воронежа. У тониной подруги был табак на обмен, его поменяли на зерно, горох и рожь. Сидели в вокзале, ждали поезда. Поезд подошел, но не остановился где положено, а проехал далеко от места посадки, девушки перекинули мешки через плечи, побежали садиться в поезд. И тут поезд начали бомбить, все стали прыгать со ступенек поезда и побежали в лес. Девочки тоже побежали в лес. Когда бомбежка кончилась, все забрались обратно в вагон и доехали до подмосковной станции, здесь их высадили. Выйти из вагонов приказали всем гражданским лицам и покинуть поезд. Одна молодая женщина никак не хотела выходить из вагона, она тоже везла мешки с зерном и крупой. Она просила довезти ее еще немножко, так как ей нужно было побыстрее попасть домой, у нее там были маленькие дети, которых она оставила одних.

Милиционер, который охранял станцию и смотрел за порядком, схватил женщину за одежду и потянул вниз, женщина кричала и умоляла оставить ее, потому что дома ее ждут дети, но милиционер просто озверел и рвал ей руки от поручней поезда. Тут случилось ужасное, эту картину Антонина помнила потом очень долго. Мешки с зерном тянули женщину вниз, да еще и милиционер помогал. Мешок угодил под колесо поезда и утянул за собой вцепившуюся в него женщину. Она погибла на глазах у замерших от ужаса людей.

К этому милиционеру подбежал военный, уже подбегая к нему он  кричал: «Сволочь, что же ты делаешь? Я же таких, как она, на фронте от фашистов спасал». Военный вытащил из кобуры пистолет и выстрелил в милиционера несколько раз в упор.

Послесловие

Издание «Нового православного клуба».

Дизайн: Ольга Семенова.

Мы ищем авторов, соратников, хотели бы услышать ваше мнение об увиденном. Обращайтесь к Михаилу Грозовскому!

эл. почта: mikhail.grozovski@gmail.com

тел. +7-926 011-83-39

Читать газету можно через приложения «ЛитРес», Bookmate, а также в Google Play Книги.

Отпечатано в типографии «Борус», Тула. Заказ № П20629 от 22.05.2014. Тираж 300 экз.