Навигатор

Номер на Великий пост открываем не самой легкой и безболезненной темой — Тарас Сидаш рассуждает о сути происходящего на Украине гражданского конфликта. Как и с любым другим, с этим мнением можно не согласиться, но говорить об этом важно. Со страниц своей книги в историю нас сопровождает Георгий Митрофанов, на этот раз говорим про заметного священника петербургской школы — настоящего патриота и беззаветно служившего пастыря.

Чтение Нового Завета позволяет еще раз настроиться на покаянный лад, почувствовать примирение, прощение и любовь в своем сердце. Тему эту ни на секунду не упускаем из виду, и продолжает ее пространная лекция о посте и покаянии. Статья про масленицу заставляет по-новому взглянуть на, казалось бы, привычные понятия и еще раз поразмышлять о христианском призвании накануне Великого поста.

В зарубежной рубрике знакомимся с новым епископом Американской Церкви, который промыслом Божьим теперь служит на Аляске. Добрый пастырь о непростых условиях жизни Церкви в этом близком русскому сердцу кусочку американской земли. Священник Филипп Парфенов рассуждает об особенностях служения у постели смертельно больного. Мы также имеем неоценимую возможность прочитать главу из еще неопубликованной книги трудов протестантского деятеля XVI века Валентина Вайгеля в переводах Петра Мещеринова. Блестящая концовка раздела — фрагмент из книги философа Сергея Фуделя в нашей «Библотеке».

В «Культуре» знакомим вас с творчеством Ивана Шмелева. Мудрый проводник Владимир Мартынов берет нас за руку, чтобы пройти сложный путь к истокам и сокровищам духовного пения на Руси, во многом позабытым и растраченным. Исследование картины «Последний день Помпеи» дает возможность пристально взглянуть на людей со стороны в ситуации тяжелых испытаний и катаклизмов.

Содержание

О главном 7

История 12

Апостол 28

Лекторий 34

Календарь 50

Взгляд из-за бугра 56

Письма священника 64

Тезис 69

Устав 79

Библиотека 87

Под светом слова 92

Музыка 104

Искусство111

Вместо послесловия 116

О главном

К положению на Украине

Тарас Сидаш

Судьба Украины мне далеко не безразлична. Обе части моей семьи происходят родом из Южной России (называемой сейчас Восточной Украиной); единственная (кроме петербургской) родня моя обитает в Харькове и Полтаве, потому мне следует высказаться о происходящих там событиях. Говорю по здравом размышлении, отложив в сторону любые эмоции (которых у меня, как южанина, поверьте, немало). На опыте моего поколения несколько государственных переворотов и революций, а потому я рассуждаю об этом в некотором роде «со знанием дела», прокляв их в душе все до единой. Несмотря на то, что всех мастей политики прилагают немало усилий, чтобы нами пережитое не стало для нас опытом, я все-таки вынес кое-какие уроки, наблюдая за происходящим почти уже четверть века, а потому выскажусь.

Итак, власть всегда плоха, но особенно плоха она при олигархическом правлении, которое является сейчас доминирующим на всей земле. Власть буржуазии есть власть олигархов; поскольку буржуазная система хозяйственных отношений является на планете доминирующей, постольку власть с необходимостью принадлежит богатым.

При таком положении дел возникновение политических смут обозначает исключительно то, что одна группа богатых хочет отнять что-то у другой группы. Это все. Ни о каких реформах, ни о какой справедливости и тому подобных высоких материях речь никогда и нигде не идет. Разумеется, все эти высокие слова говорятся, чтобы привлечь к участию недовольных, но это обман чистый и беспримесный. Каждый желающий действительных перемен должен ясно объяснить, какой способ хозяйствования вместо капиталистического он предлагает. Всякая только политическая революция есть творение одной из олигархических групп, служащее ее меркантильным целям.

Поскольку украинская революция — революция только политическая и чисто политическая, постольку она инспирирована, финансируется и служит целям определенной группы олигархов. И это все. Никакого иного содержания в ней нет.

Что же за олигархи стоят за украинским мятежом? Совершенно очевидно, что эта та же компания веселых господ, которая организовала войны в Сербии, Афганистане, Ираке, Ливии, революции в Египте, Грузии, гражданскую войну в Сирии. После падения Союза второй полюс не пал. Мир не стал многополярным, о чем немало говорили во времена моей юности. Напротив, чем далее, тем более он становится однополярным.

Как к этим людям относиться? Я был и остаюсь нелюбителем Советского Союза. За что я его не любил и не люблю? За то, что — прикрываясь высокими словами — он сеял всюду разрушение, растление и смерть. Но в точности так же ведет себя сейчас Запад. Всякий последовательный антисоветчик, вроде меня — человек, не любивший самое лукавое ядро режима, а не какой-то из его атрибутов, — понимает, что нынешний Совдеп это Запад. Война с Западом для нас — это продолжение нашей войны с Совком. Победивший дракона становится сам драконом, и вот Запад — дракон.

Это, так сказать, общие положения. Теперь взглянем на ситуацию поближе. Что такое бунтующие «грицаньки»? Разумеется, смесь бандеровцев и правозащитников, геев и католиков чем-то симпатична, но ровно до тех пор, пока она находится в положении «униженных и оскорбленных». Даже русские социалисты, пока их весьма по-отечески рассылали по всевозможным шушенским «протрезвиться», носили ореол мученичества, а что они устроили, придя к власти? Везде, где «грицанькам» доводится взять власть, они оказываются не в пример хуже топорного пост-советского мурла, олицетворяемого Януковичем с присными.

«Титушки» представляются народом куда более приличным: это несчастные люди, сохраняющие в ситуации общего хаоса интуитивное понимание истинного положения дел. Они пытаются апеллировать к законности в ситуации, где не действуют никакие законы, опереться на государство, которое сдает их при каждом удобном случае… Да, в голове у них, думаю, полный хаос: советское, российское, законное, православное — все валится вместе в попытке создать баррикаду, противостоящую наглости западенщины. Долг любого честного русского человека всячески поддержать их и словом, и делом. Сейчас объясню почему.

Что значит в сложившейся ситуации не играть в игру олигархов? Это значит ясно понимать, что Россия — это не Путин, а самостоятельное украинское государство — не Янукович. Последний, как политическое ничтожество, вот-вот второй раз лишающееся власти, ни страха, ни уважения вызывать не может и, уж конечно, никак не ассоциируется не только с украинской, но и с какой-либо вообще государственностью. Это типичный авторитет с какой-нибудь харьковской Салтовки… Но это значит, что те, кто поддерживает его сегодня на Украине, поддерживают украинское государство, ибо ни один человек, будучи в здравом уме, поддерживать самого по себе Януковича не способен.

Нужно сказать, что я прошлой весной шел байдаркой от Брянска до Чернигова с остановками в Трубчевске, Новгород-Северском и Чернигове. Как мне мил этот край! Так вот, я еще по приезде хотел написать, что увидел в этих землях, несмотря на разруху и совершенный экономический тупик, довольно свободных, напрочь лишенных тяжелейшего российского опыта последнего двадцатилетия людей, через которых просматривается какое-то свое, не-московское будущее. Я друг украинской самостийности, но не западнической. Ибо, повторяю, сегодня нет никакой разницы между Западом и Совдепом, поскольку Запад сейчас враждует и против природы, и против Бога, кого принуждая, кого соблазняя к тому же нечестию — делает то же, что на нашей памяти делал Совок.

Итак, Януковича нужно поддерживать не ради Януковича, а ради того, чтобы иметь свою судьбу. Также и русские должны поддерживать Путина менее всего ради него самого. Для того чтобы предложить небуржуазный проект, выносить в себе новое небуржуазное виденье мира, нужен покой и время. Любые революции мешают и думать и ведать, и потому — лишь отдаляют человека от того важного, что он, возможно, мог бы сделать и совершить. Настоящий труд — труд, который пусть даже не изменит мир, но совершенно точно изменит трудящегося — не связан, я полагаю, ни с евроинтеграцией, ни с вступлением в Таможенный Союз; однако евроинтеграция сделает воплощение всякой небуржуазной действительности проектом куда менее реалистическим, чем в случае невключения в евроинтеграцию. Пока у власти остаются очевидные временщики, есть шанс, что в итоге власть попадет к людям приличным, но если к власти придут западные буржуа — это конец.

Россия, как это ни удивительно, одно из последних свободных государств сейчас. Мы браним свою власть, но мы свободны от своей власти. Не так в Европе: там власть слита с подлежащими власти. Это худший вид рабства. Наиболее тяжел он и чудовищен в Северной Европе. Но разговор о краснеющей прямо на глазах Европе особый…

Это все в главном. Пусть воздастся по справедливости делателям этой смуты! Пусть один и тот же народ, разделенный сейчас границами, не забудет, что он — один народ, хотя бы даже и определившийся сейчас в разные государства. Пусть, наконец, во всех проснется понимание, что всякий призывающий к политической борьбе без достаточного к ней основания есть игрушка в руках олигархов: дурак среди людей и нечестивец перед лицом Бога.

История

Священномученик протоиерей Философ Орнатский — выпускник Санкт-Петербургской духовной академии. Подвижническая жизнь, пастырское служение и мученическая смерть

Фрагмент сборника статей священника Георгия Митрофанова «Русская Православная Церковь на историческом перепутье XX века»

«Плод ваш есть святость» (Рим. 6, 22). Эти слова св. апостола Павла нельзя не вспомнить сегодня, когда, обозревая исторический путь Санкт-Петербургской духовной академии, мы размышляем о тех плодах, которые принесла она в ХХ веке. Ибо самым замечательным плодом деятельности нашей духовной школы явился сонм ее выпускников-новомучеников, занимающий весьма заметное место в насчитывающем около полутора тысяч имен Соборе Новомучеников и Исповедников Российских, которые были канонизованы в Русской Православной Церкви в последние годы. Одним из наиболее выдающихся среди них по праву является священномученик протоиерей Философ Орнатский.

Протоиерей Философ Николаевич Орнатский родился 21 мая 1860 г. в семье сельского священника Новгородской епархии. Первоначально его жизненный путь во многом воспроизводил основные этапы судеб многих сыновей провинциального приходского духовенства. По окончании Кирилловского духовного училища Философ Орнатский поступил в Новгородскую духовную семинарию, успешное окончание которой открыло ему путь в Санкт-Петербургскую духовную академию. Период обучения в являвшейся одной из лучших во всем православном мире духовной академии стал временем начала превращения скромного и благочестивого провинциального юноши в будущего высокообразованного и авторитетного столичного пастыря, свидетельством чему стало предоставление Философу Орнатскому по окончании академического курса в 1885 г. права написания без предварительных экзаменов магистерской диссертации.

Однако с детства мечтавший о пастырском служении юноша предпочел ученой академической карьере поприще приходского священника. Вступив 17 июля 1885 г. в брак с Еленой Николаевной 3аозерской, Философ Орнатский 28 июля 1885 г. был рукоположен в сан пресвитера и направлен на должность священника и законоучителя в церковь детского приюта принца Петра Георгиевича Ольденбургского. С этого времени и до конца его дней служение приходского пастыря и просветительская деятельность школьного учителя оказались нерасторжимо связаны для отца Философа в качестве важнейших аспектов его церковной жизни.

Осознававший важность церковно-просветительской деятельности в условиях бурно развивавшейся в России культурно-общественной жизни, отец Философ уже на первом году своего пастырского служения вступил в Общество распространения религиозно-нравственного просвещения в духе Православной Церкви. Эта организация создавала в Санкт-Петербурге целую сеть школ, библиотек, типографий, книжных магазинов и даже предприятий общественного питания для бедных, которые должны были распространить просветительскую и благотворительную деятельность Церкви на неимущие и малообразованные слои населения столицы. Многие годы участвуя в различных направлениях деятельности, а с 1892 г. став на четверть века бессменным председателем этой крупнейшей церковной организации, отец Философ сумел придать ей характер одного из главных центров столь необходимого для русской исторической жизни той эпох и церковного просвещения, обращавшегося к различным социальным слоям населения страны.

Уже в первые годы пастырского служения проявив себя в качестве одного из самых выдающихся проповедников Санкт-Петербурга, 28-летний священник Философ Орнатский был назначен членом Комитета Православного миссионерского общества, в деятельности которого ему также суждено было сыграть одну из важнейших ролей.

В 1892 г. отец Философ был назначен настоятелем храма преподобномученика Андрея Критского при Экспедиции заготовления государственных бумаг (казначействе), строительством которого ему пришлось руководить и настоятелем которого ему суждено было оставаться на протяжении более чем 20 лет.

На протяжении второй половины XIX века в России интенсивно развивалась система выборных органов местного самоуправления, деятельность которых сделала неизбежным создание в начале ХХ века двухпалатного российского парламента в виде Государственного Совета и Государственной Думы. Считая целесообразным для разрешения многих актуальных проблем современной церковной жизни не только участие представителей духовенства в деятельности различных общественных организаций, отец Философ в 1893 г. принял участие в выборах в Санкт-Петербургскую Городскую Думу. Его плодотворная работа в качестве гласного Городской Думы (члена городского муниципалитета) продолжалась около четверти века вплоть до ликвидации этого органа местного самоуправления после захвата власти в стране большевиками. Решая на протяжении своей многолетней деятельности в Городской Думе вопросы, относившиеся не только к нуждам Санкт-Петербургской епархии, но и касавшиеся различных аспектов городской жизни, отец Философ заслуженно приобрел в русской церковной жизни известность одного из наиболее искушенных в общественно-политической деятельности священнослужителей. При этом, осуществляя свое служение в условиях начального формирования в России традиций парламентаризма, отец Философ обладал поразительной способностью избегать в своей деятельности крайностей как политического клерикализма, так и партийной ангажированности.

Важное значение для правильной духовной ориентации отца Философа в его многогранной общественно-политической и социально-просветительской деятельности имело его многолетнее духовное общение и пастырское соработничество с одним из величайших святых подвижников Русской Православной Церкви отцом Иоанном Кронштадтским, который принимал активное участие в различных направлениях деятельности возглавлявшегося отцом Философом Общества распространения религиозно-нравственного просвещения в духе Православной Церкви. Именно благодаря общению с этим замечательным подвижником благочестия, который гармонично сочетал в своем служении строгую приверженность к традиционному благочестию с дерзновенным творчеством новых форм пастырской деятельности, отец Философ научился живо откликаться на разнообразные и противоречивые запросы современной все более секуляризовавшейся жизни, которая требовала от Православной Церкви искать новые ответы на ранее не встававшие ни перед обществом, ни перед Церковью духовные и общественные вопросы.

Привлекая к социально-просветительской деятельности Общества распространения религиозно-нравственного просвещения в духе Православной Церкви не только наиболее выдающихся священнослужителей, но и церковно образованных мирян, отец Философ впервые стал активно использовать в работе Общества студентов Санкт-Петербургской духовной академии, которым в условиях практической катехизаторско-проповеднической деятельности было легче получить необходимые для современного пастыря знания и опыт. Всегда остававшийся отзывчивым к наиболее актуальным проблемам, волновавшим как общество в целом, так и молодое поколение, призванное определить будущее России, отец Философ, обращаясь в одной из речей к студентам, только что поступившим в духовную академию, с глубокой исторической прозорливостью сформулировал важнейшую мировоззренческую задачу, которая оказалась поставленной перед ними на рубеже двух веков. «Мы переживаем время, быть может, чреватое событиями, к которым надо готовиться, — говорил отец Философ, — быть может, мы недалеки от той войны, только в более острой форме, чем обыкновенная, что постоянно ведется в невидимом мире: войны не к плоти и крови, но к духам злобы поднебесной... Надо всемерно готовиться к этой брани духовным вождям народа, тем, что по справедливости могут приложить к себе слова Спасителя: «вы соль земли». Вы, господа, поступили в духовную академию, чтобы изучать науки богословские и тем готовить себя к душепастырству, но это одна сторона вашей подготовки к будущему высокому служению. Есть и другой путь — тот, на который зовет вас общество, путь практической проповеди народу истин христианской веры и жизни, столько же путь изучения народного, сколько и путь самообучения, по силе известного изречения: docendo discimus». Среди студентов, прошедших в Обществе распространения религиозно-нравственного просвещения в духе Православной Церкви под руководством отца Философа подлинную школу современного пастырско-просветительского служения, оказались, например, такие выдающиеся будущие архипастыри Русской Православной Церкви XX века как Василий Казанский (будущий святой мученик митрополит Петроградский Вениамин) и Николай Чуков (будущий митрополит Ленинградский Григорий).

Стремясь найти новые пути решения злободневных проблем современной народной жизни, отец Философ в 1898 г. организовал в рамках Общества распространения религиозно-нравственного просвещения в духе Православной Церкви Александро-Невское общество трезвости. Проблеме преодоления пьянства как одного из наиболее распространенных пороков русской народной жизни вплоть до конца XIX века не уделялось должного внимания как в сферах государственной, так и церковной деятельности. В то же время стихийно возникавшее в народе трезвенническое движение нередко приобретало характер религиозного сектантства, отвращавшего от Церкви значительное число семей православных христиан, подверженных этому недугу. Поэтому создание по инициативе отца Философа Александро-Невского общества трезвости, в котором с самого начала стали принимать участие не только духовно опытные священнослужители, но и авторитетные в медицинском мире специалисты, как, например, профессор Бехтерев, заложило основу для организации, опиравшейся на достижения современной медицинской науки и одновременно возвращавшей заблудших людей в лоно церковной жизни.

Особое значение для духовного становления отца Философа и достижения успешных результатов в его многогранной пастырской деятельности имело духовное водительство и архипастырское покровительство, которые оказывал ему митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Антоний (Вадковский). Будучи одним из самых образованных и духовно авторитетных архиереев Русской Православной Церкви, митрополит Антоний почти за четверть века своего служения в Санкт-Петербургской епархии, сначала в качестве ректора духовной академии, а с 1898 г. — правящего митрополита, сумел создать в столичной церковной жизни атмосферу подлинных братских отношений между правящим архиереем и вверенным его архипастырскому попечению епархиальным духовенством. Благодаря этой атмосфере Санкт-Петербургская епархия превратилась в одну из самых динамически развивавшихся в аспекте пастырско-приходского творчества епархий Русской Православной Церкви. При этом одной из ключевых фигур среди многочисленного и высокообразованного санкт-петербургского духовенства, поддерживавшего и осуществлявшего важнейшие церковно-административные и пастырско-просветительские начинания митрополита Антония, на протяжении всех лет его митрополичьего служения оставался протоиерей Философ Орнатский.

Глубоко закономерно, что на ставшей возможной во многом благодаря твердой позиции митрополита Антония канонизации одного из величайший святых русской Православной Церкви преподобного Серафима Саровского в 1903 г. именно отцу Философу митрополит Антоний благословил произнести семь слов и поучений в различных храмах Саровского монастыря. Эти проповеди, вскоре изданные под названием «Саровские поучения протоиерея Философа Орнатского», принесли ему заслуженную славу выдающегося проповедника уже не епархиального, а всероссийского масштаба.

В 1905 г. в Русской Православной Церкви как среди духовенства, так и среди образованных мирян стало развиваться широкое движение в поддержку созыва не собиравшегося более двух веков Поместного Собора, на котором, по мнению многих сторонников этой идеи, следовало принять целый перечень решений, призванных глубоко преобразовать русскую церковную жизнь и активизировать роль Церкви в жизни современного общества. Ставший во главе этого движения митрополит санкт-петербургский Антоний, преодолевая значительное сопротивление со стороны оберпрокурора К. П. Победоносцева, стремился опереться в своей деятельности, направленной на скорейшую подготовку столь необходимого для Русской Православной Церкви Поместного Собора, не только на поддержку русского епископата, но и на традиционно игнорировавшееся в синодальный период приходского духовенства. В марте 1905 г. по благословению митрополита Антония отец Философ с группой священников Санкт-Петербургской епархии принял участие в составлении записки «О необходимости перемен в русском церковном управлении», в которой наряду с обоснованием необходимости созыва Поместного Собора предлагался перечень серьезных преобразований различных сторон церковной жизни, призванных активизировать роль Православной Церкви в жизни современного российского общества. Получивший впоследствии в церковно-исторической литературе название «3аписка 32-х», этот документ был опубликован в журнале Санкт-Петербургской духовной академии «Церковный вестник» и стал важным вкладом санкт-петербургского духовенства в церковнообщественную деятельность, которая была направлена на поддержку соборных начинаний возглавлявшихся митрополитом Антонием русских епископов и которая подготовила созыв в 1906 г. Предсоборного Присутствия.

Став за годы своего 28-летнего священнического служения одним из наиболее авторитетных пастырей Санкт-Петербургской епархии, отец Философ был назначен в октябре 1913 г. настоятелем одного из крупнейших в столице, известного во всей России храма — Казанского собора. Общероссийская слава этого собора была связана не только с тем, что он являлся храмом-памятником Отечественной войны 1812 г., находившимся под особым покровительством императорской фамилии, но и с тем, что в этом соборе хранился самый почитаемый в Санкт-Петербурге чудотворный образ Казанской иконы Божьей Матери. Поэтому назначение на должность настоятеля Казанского собора справедливо считалось свидетельством признания неоспоримых заслуг священнослужителя со стороны как его правящего митрополита, так и почти двухмиллионной православной паствы Санкт-Петербурга.

Имевший к этому времени все священнические награды, включая право ношения митры, отец Философ в мае 1914 г. был удостоен со стороны государственной власти одной из высочайших наград, какую мог получить представитель приходского духовенства в Русской Православной Церкви — ордена святого равноапостольного князя Владимира третьей степени. Получение этого ордена давало отцу Философу право на получение потомственного дворянства и тем самым обусловливало причисление смиренно трудившегося более четверти века скромного приходского священника к социальной элите российского общества. Однако остававшийся всю жизнь прежде всего истинным пастырем Церкви Христовой, отец Философ и в качестве настоятеля Казанского собора продолжал посвящать свою жизнь религиозно-просветительскому и социально-благотворительному служению.

В мае 1914 г. отец Философ стал товарищем (заместителем) председателя Всероссийского Попечительства по охране материнства и младенчества под Августейшим Покровительством Государыни Императрицы Александры Федоровны. Попечительство, председателем которого являлся всемирно известный врач-педиатр К. А. Раухфус, имело своей целью посредством охраны здоровья женщин во время беременности и родов, а также путем сохранения здоровья детей младенческого возраста способствовать развитию детского здравоохранения, столь необходимого России, в которой в начале ХХ века имел место значительный и стабильный рост рождаемости при все еще высоком уровне детской смертности.

Вскоре после начала Первой мировой войны по инициативе отца Философа при Казанском соборе был открыт лазарет для раненых воинов. При этом большая служебная квартира, которую занимала многодетная семья отца Философа, была передана им в качестве дополнительного помещения лазарету казанского собора. Одним из важнейших церковных послушаний, которое добровольно принял на себя в годы войны отец Философ, стали регулярные поездки на фронт для передачи в действующую армию значительной благотворительной помощи, собиравшейся в храмах столицы.

На протяжении долгих лет своего самоотверженного пастырского служения отец Философ не менее усердно созидал и свою семью, являвшую, по свидетельству хорошо знавших ее современников, подлинный образец христианского брака. Подобно многим русским православным священникам, рассматривая воспитание своих детей как важнейшую христианскую обязанность, отец Философ вместе со своей матушкой сумел дать шести сыновьям и четырем дочерям подлинно христианское воспитание. Предоставляя детям возможность свободного выбора жизненного пути, отец Философ не стремился, как это подчас было принято в семьях священнослужителей, сделать своих сыновей членами клира, но прилагал усилия к тому, чтобы, избирая для себя самые разнообразные профессии, они оставались на протяжении всей своей жизни подлинными христианами. Поэтому глубоко закономерно, что его старшие сыновья — Николай, ставший военным врачом, и Борис, служивший артиллерийским офицером, — в дальнейшем удостоились чести вместе со своим отцом принять мученическую смерть за Христа во время коммунистических гонений на Церковь.

Начавшаяся в 1917 г. подготовка Поместного Собора Русcкoй Православной Церкви обусловила во многих епархиях проведение местных епархиальных соборов, на которых после многих десятилетий вынужденного безмолвия русское приходское духовенство получило возможность свободно обсуждать накопившиеся за двухвековой синодальный период проблемы церковной жизни. Считаясь одним из самых авторитетных священнослужителей столицы, отец Философ был выдвинут на пост председателя Петроградского епархиального Собора, который выработал под его руководством обширную программу вопросов, подлежавших обсуждению как на епархиальном, так и на Поместном Соборе.

По мере развития церковно-общественной жизни в период, предшествовавший открытию Поместного Собора, в Петроградской епархии стали возникать церковные организации, которые стремились активизировать роль приходского духовенства и мирян в решении разнообразных проблем церковной жизни. Крупнейшей и наиболее плодотворно работавшей из подобного рода организаций стало созданное в августе 1917 г. под руководством отца Философа Братcтво приходских советов города Петрограда и Петроградской епархии. Именно этой организации суждено было сыграть ведущую роль в Консолидации усилий петроградского духовенства и мирян для сопротивления вскоре обрушившимся на Церковь гонениям большевиков.

Уже в первые дни после установления в России коммунистической диктатуры отцу Философу довелось участвовать в панихиде, которая совершалась в Казанском соборе по первому убитому большевиками 31 октября 1917 г. священнослужителю — протоиерею Иоанну Кочурову. Этот первый священномученик Русской Православной Церкви, еще будучи студентом Санкт-Петербургской духовной академии, являлся соработником и учеником отца Философа по совместной проповеднической деятельности в Обществе распространения религиозно-нравственного просвещения в духе Православной Церкви.

19 января 1918 г., став очевидцем попытки вооруженного захвата Александро-Невской Лавры сторонниками большевиков, отец Философ сопроводил в больницу смертельно раненного большевиками будущего священномученика протоиерея Петра Скипетрова, который являлся не только его сослужителем, но и близким родственником. Однако пережитое несчастье не помешало отцу Философу уже на другой день организовать рассылку по всем храмам Петрограда для прочтения на литургии послания св. Патриарха Тихона, в котором содержалось отлучение от Церкви всех участников гонений, воздвигнутых на Церковь коммунистическим режимом. Результатом этих действий отца Философа стали многочисленные крестные ходы из петроградских храмов, устремившиеся 21 января к Казанскому собору и продемонстрировавшие большевикам значительную поддержку гонимой Церкви со стороны жителей столицы.

Через несколько дней, выступая в Москве перед членами Поместного Собора с сообщением о происходивших в Петрограде драматичных событиях, отец Философ говорил: «< ... > Разбойники взяли власть и управляют нами. Мы терпели, но терпеть далее невозможно, потому что затронуто Святое Святых русской души — Святая Церковь. < ... > На сознательное мученичество идти не следует, но если нам нужно пострадать и даже умереть за правду, это надо будет сделать. Крестные ходы докажут всем, что верующий народ объединяется. Духовенству надо проповедовать народу не по праздникам только, а всегда и везде, где можно. Все должны говорить, что необходимо защищать святую веру, надо кричать об этом в трамваях, в кинематографах, на железных дорогах. < ... > Пора духовенству объединиться с народом».

Последовательно и сурово обличавшая антицерковную политику большевиков проповедническая деятельность отца Философа рассматривалась им как важнейшая сторона деятельности православных пастырей в это страшное для Церкви время. Отец Философ справедливо опасался, что утративший духовную трезвость народ может стать легкой добычей для разрушавшей Церковь и Россию политической демагогии большевиков, и стремился с максимальной ясностью показать антихристианскую сущность социалистического эксперимента, начатого в России большевиками. «Декретами правительства, претендующими на силу закона, святая вера и Церковь Православная признаются отжившими свой век учреждениями и на место вечных начал христианской жизни провозглашаются и поставляются начала социализма, имеющего перестроить жизнь по-новому, — говорил отец Философ на заседании Общества распространения религиозно-нравственного просвещения в духе Православной Церкви 14 июня 1918 г. в присутствии приехавшего в Петроград св. Патриарха Тихона. — Мы не скрываем своего отношения к социализму и с церковной кафедры открыто проповедуем, что это есть идейно обоснованный голый грабеж. Социализм враждебен христианству, он не признает неба и хочет устроить рай на земле. Мы знаем по опыту, во что обращаются в социалистическом государстве украденные из христианства святые начала: свобода, равенство и братство. Ныне больше, чем когда-либо, и в России больше, чем где-либо, ясно, что только в основах подлинного христианства возможно вернуть народу порядок для продолжения спокойной жизни, имеющей конечной целью спасение во Христе».

Активная пастырско-проповедническая и церковнообщественная деятельность отца Философа неминуемо обрекала его на гибель в условиях все усиливавшегося коммунистического террора, но отец Философ осознанно и последовательно шел по единственно возможному тогда для подлинного православного пастыря пути навстречу мученической смерти. 9 августа 1918 г. отец Философ был арестован большевиками вместе с двумя своими старшими сыновьями, военным врачом Николаем Орнатским и штабс-капитаном Борисом Орнатским, которые, будучи военными, не пошедшими на службу в красную армию, рассматривались как противники коммунистического режима. Многочисленные обращения и ходатайства как родных отца Философа, так и широких кругов церковной общественности к представителям петроградских и центральных властей об освобождении отца Философа и его сыновей были проигнорированы, и в конце августа 1918 г. руководителем петроградских чекистов Урицким было сообщено о его расстреле, по всей вероятности, в 20-х числах августа. Различные версии конкретных обстоятельств гибели отца Философа и его сыновей пока еще не нашли точного подтверждения в исторических документах, но вероятнее всего, что они были расстреляны в Кронштадте с большой группой офицеров, которых отец Философ как подлинный пастырь продолжал духовно поддерживать до последних минут их и своей земной жизни.

Апостол

Апостольское чтение из Послания к римлянам в Прощеное воскресенье

Опыт литургической проповеди на основе лекций архмандрита Ианнуария Ивлиева

Начнем разбор апостольского чтения на Прощеное воскресенье со второй части предложенного фрагмента. Этот кусочек является своеобразным введением, и несколько последующих глав Послания к римлянам посвящены особой теме, которая, очевидно, волновала древнюю языкохристианскую Церковь. Спор там ведется вокруг пищи: сам повод для спора кажется нам сегодня странным, ведь у нас нет такой проблемы, есть или не есть идоложертвенное мясо. Вопросы еды мы решаем в зависимости от личного желания и способностей, харизм, а также от соблюдения церковной дисциплины постов. В древней же Церкви такой дисциплины еще не было выработано, и диета предоставлялась на усмотрение целиком и полностью самого человека. К тому же, мы, конечно, уже не делим христиан на «слабых», немощных и «сильных». Вся эта терминология была свойственна самой древней христианской Церкви, людям, происходившим из язычества: сильные христиане сильны потому, что не считают языческих богов опасными, их попросту нет, слабые же пребывают полностью в сознании своего языческого прошлого и считаются с реальностью языческих богов. Но перейдем теперь к чтению самого фрагмента.

Немощного в вере принимайте без споров о мнениях. Ибо иной уверен, что можно есть все, а немощный ест овощи. Кто ест, не уничижай того, кто не ест; и кто не ест, не осуждай того, кто ест, потому что Бог принял его. Кто ты, осуждающий чужого раба? Перед своим Господом стоит он, или падает. И будет восставлен, ибо силен Бог восставить его.

Вот, одни христиане не ели мясо, а только овощи, потому что всякая мясная пища, как правило, была пищей, приносимой в жертву языческим богам. Они стояли перед выбором: оскверняет языческий бог мясо или нет? Конечно, если бога нет, то мясо и не осквернено, но если верим, что эти боги существуют, то мясо скверно и может ритуально «испачкать». Люди, которые не ели идоложертвенное мясо и не пили вина, проводили жизнь аскетическую, но не ради аскезы как таковой, а чтобы не оскверниться от соприкосновения с языческими богами. Не будем вдаваться в размышления о том, кем именно были эти немощные в вере — язычниками или иудеохристианами. В любом случае, получается, что у немощных в вере христианские убеждения оказывались недостаточно тверды, чтобы преодолеть свои языческие представления или иудейские ветхие правила.

Главный моральный урок для нас состоит в том, что св. Павел призывает к взаимному уважению между различными группами христиан. Нужно уважать разные точки зрения! Не призирать немощных или слабых; слабым тоже нельзя расслабляться: они пребывают в опасности осуждения сильных. Если ты подлинный христианин и веришь во Христа, ты несешь ответственность перед Богом и можешь выстоять только тогда и только потому, что тебя поддерживает Бог в Духе Святом, а не по привычке соблюдения правил. Что же касается каких-то частных мнений христиан по поводу мяса или взгляда на окружающий мир, что же, они могут быть различными.

Перед нами вопрос не стоит в таком виде, как две тысячи лет назад, но остается так или иначе проблема общего характера. Ведь к чему сводится этот спор об идоложертвенном: имеет ли христианин право сообразоваться, целиком и полностью подражать окружающему нехристианскому миру, не рассуждая о том, можно это делать или нет? Мы, конечно, уже не думаем о том, можно ли есть мясо, не принесено ли убитое животное в жертву. Но у современного мира достаточно собственных богов и новых способов поклонения им.

Теперь вернемся к стихам, которыми начинается чтение Прощеного воскресенья, и в которых апостол рассматривает жизнь христианина в свете грядущего Судного Дня.

Так поступайте, зная время, что наступил уже час пробудиться нам от сна. Ибо ныне ближе к нам спасение, нежели когда мы уверовали. Ночь прошла, а день приблизился: итак отвергнем дела тьмы и облечемся в оружия света. Как днем, будем вести себя благочинно, не предаваясь ни пированиям и пьянству, ни сладострастию и распутству, ни ссорам и зависти; но облекитесь в Господа нашего Иисуса Христа, и попечения о плоти не превращайте в похоти.

Подобные наставления можно неоднократно встретить у ап. Павла, даже образы он использует те же самые: сон, пробуждение, тьма ночи, свет дня, облечение в оружие света. Апостол как бы напоминает, что жизнь христианина должна проходить в свете Дня Второго Христова Пришествия, а такое понимание должно вести к поведению, которое не боится этого света. Фраза «облечься во Христа» — часть хорошо знакомой нам древней крещальной формулы, «те, кто во Христа крестились, во Христа облеклись» — означает необходимость полностью подчинить свою жизнь Христу. О человеке в древности судили по одежде: находясь на разных ступенях общественной иерархии, он обладал правом одеваться так или иначе. Когда мы в крещении принимаем в себя Христа, то есть делаем содержанием своей жизни Христа, то символически Христос становится нашей одеждой, а на самом деле, наша жизнь полностью подчиняется Господу. Более того, то, что принципиально происходит в крещении, нам следует поддерживать и совершенствовать в себе на протяжении всей жизни.

Будем помнить, что одна из важных тем Послания к римлянам — о том, что добро есть любовь, а сама любовь и есть главный закон, который мы призваны соблюдать. Никакие дополнения к этому закону не нужны. До этого ап. Павел на протяжении Послания подводит нас к выводу о том, что ответственно-нравственная позиция христианина делает возможной жизнь вне жестких традиций и свода правил. Понятно, что этот идеал неосуществим на земле, потому что люди всегда подвержены искушениям. Мы обладаем полнотой нравственной свободы и, следовательно, можем следовать заповеди любви, а можем не следовать ей. И только поэтому закон, пока мы существуем в этом мире, всегда необходим, например, закон государственный. Но св. Павел и не хочет нас убедить в том, что реальная жизнь может быть жизнью без закона. Мысль его глубже и заключается в том, что мы в качестве своего нравственного идеала должны иметь любовь. Когда действует любовь, человек способен жить без закона и отельных его заповедей. Еще Иисус, не отвергая закон, говорил, что его нарушение происходит не по внешним причинам, нужно искать корни этого нарушения во внутреннем состоянии человеческого духа. Вот если человеческий дух изменяется, обращается к Богу и ко Христу, исполняется Духом Святым, тогда человек следует воле Святого Духа, Божьей воле, и такому человеку закон действительно не нужен. Насколько мудрое и важное напутствие на Великий пост!

Лекторий

О посте и покаянии

Священник А. Т.

Великий пост ставит перед нами массу вопросов: что такое пост, нужен ли он мне лично, если нужен, то зачем, что он мне дает и чего лишает, равноценный ли это обмен, и как правильно поститься для того, чтобы как можно больше приобрести, и как можно меньше при этом потерять?

Если вопрос приобретений для нас несколько не ясен, то вот с потерями как раз более или менее понятно. Пост — это, скорее всего, время ущемления себя, лишение себя каких-то удовольствий, привычного уклада жизни… время ограничений.

Что же такое пост и так ли он важен для человека?

Говоря о посте, мы привыкли к тому, что при слове «пост» в памяти сразу всплывает список кулинарных блюд «запрещенных» к употреблению, ну может еще вспомнится то, что нужно ограничить себя в удовольствиях и увеселениях и… пожалуй, на этом все заканчивается. Нет, конечно, вспомнится и то, к чему нас призывает Церковь — пост должен иметь и духовную составляющую, а не превратиться просто в диету. Но мы и так, кажется, не лишены «духовности», мы хорошо образованы, начитаны, прекрасно разбираемся в искусстве, музыке, живописи… наш внутренний «духовный» мир и так не назовешь бедным, а уж если сравнить его с духовным миром многих людей, постоянно посещающих храмы, то сравнение будет явно не в их пользу. Что же тогда нам нужно еще, если мы и так социально и «духовно» на высоте?

Для человека далекого от православия, или номинального христианина, рассуждения вполне «разумные». А вот как быть человеку, ищущему не формальных отношений с Богом, а живого общения, человеку, душа которого не удовлетворяется формальным исполнением правил и обрядов, а желает чего-то большего, глубокого, того, что порой скрывается от поверхностного взгляда под этими правилами и обрядами? Чем для него становится Великий пост?

Пост, по слову прот. Александра Шмемана, — это ежегодное паломничество к самым истокам православной веры, где нам вновь открывается, как должен жить православный человек. Пост — это время покаяния и обновления нашей жизни, но чтобы разобраться в этом, понять всю глубину этих слов, нам непременно нужно будет войти в Церковь и постараться практически соприкоснуться с тем, что Церковь называет действительно духовной жизнью.

Изначально Великий пост, установленный Церковью, именно для этого и служил — для вхождения человека в Церковь. Святая Четыредесятница являлась кульминационным моментом подготовки человека к Св. крещению. Эта подготовка могла продолжаться от нескольких месяцев, до нескольких лет, а заканчивалась, как правило, вхождением нового члена общины в Церковь в светлый праздник Пасхи. В течение сорокодневного поста, человек восходил от самых глубин падения Адама, к небесным высотам Воскресения и будущего Царствования со Христом.

Постепенно, с умножением и распространением Церкви, меняется порядок церковной жизни. Крещение все реже совершается в зрелом возрасте, постепенно упраздняется «институт» оглашенных и Святая Четыредесятница теряет свой первоначальный смысл, как время подготовки к вхождению в Церковь через крещение. К сожалению и сама Церковь начинает претерпевать внутренние, духовные перемены. Жизнь христиан V–VI веков претерпевает качественные изменения и отличия от жизни первых христиан, градус духовной жизни опускается все ниже, человек, подверженный социальным, бытовым, политическим проблемам и нестроениям, все более и более удаляется от Христа, он уже не способен жить в том постоянном напряжении духовных сил, как жили первые христиане и для него возникает необходимость возвращения к тому, что он постепенно теряет, или уже потерял. Вот здесь и раскрывается смысл Великого поста, как паломничества к истокам веры, духовности, богообщения. Великий пост становится необходимостью для каждого члена Церкви как время исцеления, возрождения и личного воскресения. Пост становится отражением всей жизни христианина от его рождения, падения, осуждения и до воскресения, но понять и осознать это возможно лишь находясь внутри Церкви, участвуя в ее богослужебной жизни, проникая в глубину ее Учения. Только Церковь в ее Св. Писании, Св. Предании и богослужении способна дать ответы на задаваемые нами вопросы и не просто ответить, а изменить человека, подведя его к опытному познанию величайшего чуда — Воскресения. С этого момента Святая Четыредесятница становится неотъемлемой частью годового круга церковного богослужения, готовящая человека к встрече с Воскресшим Христом и его личному обновлению.

Почему же, когда мы говорим о посте, то в первую очередь мы касаемся вопроса пищи, неужели так важно, что мы едим?

Ответ на этот вопрос нам дает Св. Писание. В самом начале Книги Бытия мы читаем как Бог создал Человека, поселил его в Раю, покорил ему весь сотворенный мир и дал единственную заповедь о не вкушении плодов от древа познания Добра и зла: «а от дерева познания добра и зла не ешь от него, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь» (Быт. 2, 17). Вот первая заповедь, нарушив которую, Адам лишается богообщения, теряет тот драгоценный божественный дар, променяв его на вещественную пищу. Причем даже не потому, что он был голоден и ему грозила смерть, а лишь потому, что плод был красив, приятен, соблазнителен… Адам обольщается пищей, потому что она сулит ему наслаждение, забыв, что и пища, и сама жизнь его, и те знания и мудрость, которыми он наделен, даны ему Богом. Он отвращается от своего Творца, предает Его ради наслаждений, которые сулит ему вожделенная пища. Не сам по себе Адам прельщается запретным плодом. Является некто, искуситель и соблазнитель — дьавол, сподвигающий Адама нарушить заповедь своего Творца. Почему же Адам не противостоит ему, не вооружается против него воздержанием, чего недостает ему в этой напряженной борьбе за свою жизнь? Ответ на этот вопрос нам снова дает Св. Писание: «сей же род изгоняется только молитвою и постом» (Мф. 17, 21).

Именно молитва, призывание Бога, памятование о Нем, на мгновение оставленное человеком, дает возможность искусителю оторвать человека от Бога. Но это еще не окончательный отрыв, у человека еще есть возможность изменить свою участь и эту возможность дает ему Господь, взывая к Адаму: «И воззвал Господь Бог к Адаму и сказал ему: Адам, где ты?

Он сказал: голос Твой я услышал в раю, и убоялся, потому что я наг, и скрылся.

И сказал Бог: кто сказал тебе, что ты наг? не ел ли ты от дерева, с которого Я запретил тебе есть?» (Быт. 3, 9–11). Человек нарушает единственную заповедь своего Творца и через вкушение запрещенной пищи впускает в себя смерть. Любящий же Бог и здесь всеми усилиями пытается его спасти, еще в Раю устанавливая великое таинство покаяния. Более того, Бог сам кается за свое творение — не сделал ли ты то, что Я тебе запретил? Человеку остается только признать свою вину, но он уже не способен на это. Он ищет виноватых вместо того, чтобы обвинить себя и обвиняет самого Бога в своих бедах. И даже теперь Бог не отвергает свое творение, Он дает человеку обетование о его будущем спасении, но с этого момента человек и сам должен много потрудиться, чтобы усвоить себе это спасение. С этого момента пост и молитва становятся жизненно важной необходимостью для человека, тем, без чего его исцеление и спасение становится просто невозможным.

Имея это важное, опытное знание Церковь и призывает человека к борьбе, не формальному отношению, а именно напряженной, «кровопролитной» борьбе за свою жизнь в подвиге поста и молитвы: «даждь кровь и прими Дух». И первым и главным примером этой борьбы для нас является Тот, кто и создал Церковь, Тот кто будучи Богом, становится Человеком, ради нашего спасения, исполняя обетование данное Адаму, Тот, кто став Человеком вбирает в Себя все человечество со всем его внутренним повреждением и смертностью и вступает в жесточайшую борьбу с дьяволом. Что же мы видим, с чего начинается это сражение за спасение человечества? Господь удаляется в пустыню и постится сорок дней и сорок ночей, пребывая в молитве. Новый Адам своей правдой покрывает неправду ветхого Адама, своим смиренным послушанием Отцу исцеляет гордое непослушание Адама и, конечно же, тут как тут искуситель, и первое что он говорит: «…если Ты Сын Божий, скажи, чтобы камни сии сделались хлебами» (Мф. 4, 3). Мы видим, как дьявол предлагает испытанный способ — искушение пищей, но если Адам не испытывал голода, а был прельщен лишь теми «благами», которые даст ему пища, то воплотившийся Господь, восприняв ущербную человеческую природу во всей полноте, испытывает голод. Для него вкушение пищи становится не просто прихотью и вожделением, но жизненно важной необходимостью. Что же отвечает Он дьяволу на его предложение: «… написано: не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих» (Мф. 4, 4). Господь напоминает нам, что пища важна для человека, она укрепляет немощное тело, но все же не она является главной животворящей силой в человеке, а Бог, дающий ему пищу. Господь не просто научает нас противлению дьяволу, а именно противлению словом Божиим, ибо говорит: «написано…». Тогда дьявол предлагает Ему новые искушения, прельстившие Адама ветхого — власть, богатство, удовольствия мира — все это дам Тебе, потому что мне принадлежит, но есть одно маленькое условие — Ты должен мне поклониться! Тогда все удовольствия мира будут доступны Тебе. Вот так и каждого из нас дьявол пытается сделать своими поклонниками, через вожделенную пищу и удовольствия, но Христос дает нам пример правильного отношения к соблазну: «Тогда Иисус говорит ему: отойди от Меня, сатана, ибо написано: Господу Богу твоему поклоняйся и Ему одному служи» (Мф. 4, 10). Преодолевая соблазны человеческого естества в самом Себе, Христос показывает нам путь к исцелению и саму возможность исцеления падшей человеческой природы, но не своими силами, а Божественной благодатию, которую Он сам нам щедро преподает через Св. Писание, таинства и богослужение Своей Церкви. Христос для нас является не просто Учителем, показывая путь добродетельной жизни, Он становится нашим Спасителем, претерпев искушения, страдания и саму смерть, которая побеждена Его смертью и Воскресением. Именно к этому Воскресению и ведет нас Церковь через всю Св. Четыредесятницу, не только изменяя нашу жизнь, но и побеждая саму смерть. Именно к этому призывает нас Христос, говоря: «…если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною» (Мф. 16, 24). Именно Его Крестом освящается и наполняется смыслом наше личное крестоношение, именно мне отвечает Он на мой вопрос своим утверждением: «Кто Мне служит, Мне да последует. И где Я, там и слуга мой будет. И кто Мне служит, того почтит Отец Мой» (Ин. 12, 26–27).

Но что же является для меня крестоношением, моим сораспятием Христу? Удаление от удовольствий, ограничение себя в пище, борьба со своими привычками?

Тот, кто хотя бы однажды постился, или соблюдал диету, знает, что воздержание от обильной и калорийной пищи не приносит страданий, скорее наоборот — дает организму легкость, обновляет и ободряет его силы. С удовольствиями конечно сложнее, но и с этим как-то можно справиться, или потерпеть, в конце концов, не на всю жизнь, а всего на сорок дней, а вот что действительно заставляет страдать — так это выстаивание многочасовых церковных служб с бесконечными земными поклонами, слушанием непонятных текстов на не очень понятном языке. Вот это настоящее страдание, причем непонятно, для чего его терпеть. Разве Богу нужны наши бесконечные поклоны и многочасовые молитвы? По всей видимости, Богу они не нужны, а вот нам, как показывает практика — жизненно необходимы. Вспомним, что пост — это время покаяния, исцеления души, исцеления от греха.

Что же такое грех? Нарушение заповеди, отступление от установленного Богом порядка? К сожалению многие думают именно так и дальше этой мысли не продвигаются, отчего и покаяние становится формальным перечислением нарушений заповедей и часто не приносит кающемуся достойных плодов. Мы забыли, что грех — это в первую очередь отступление от Бога, от Его любви, от реального общения с Ним. Грех — это непреодолимая стена между Богом и человеком, лишающая человека жизни и ввергающая его в смерть и только возвращение к Богу, единение с Ним может стать истинным делом покаяния. И вот Святая Церковь в своем богослужении и, особенно, в богослужении Великого поста раскрывает нам эту истину, но не сразу, а постепенно готовя нас к подвигу поста.

Пять недель, предваряющие Св. Четыредесятницу, в церковном богослужении, показывают нам путь устремления к Богу. Это неделя «о Закхее», показывающая нам в чтении Св. Писания первую ступень восхождения от грехопадения и возвращения к Богу — желание поиска Бога. Неделя «о мытаре и фарисее» — научающая нас тому, что путь к Богу возможен только через смирение. Неделя «о блудном сыне» — научающая нас стремлению к Богу, не смотря на все наше недостоинство и неделя «о Страшном суде» — поставляющая нас непосредственно перед самим Судией, дающая нам понимание, что только милосердие и любовь способны нас сроднить с Богом, сделать нас сопричастными Ему. И последняя — неделя «Адамова изгнания». Эта последняя неделя перед Великим постом, называемая еще «Прощенным Воскресением», не только показывает нам своим богослужением путь обновления нашей жизни, а ставит нас перед важнейшим вопросом, который мы проговариваем каждый день в своих молитвах, ставшим для нас настолько привычным, что мы даже не обращаем внимания на его смысл — «… и остави нам долги наши, яко же и мы оставляем должником нашим…». Но действительно ли мы оставляем (прощаем) нашим ближним обиды, недостатки, все то, что, как нам кажется, не только мешает нам жить, но порой делает нашу жизнь просто невыносимой? Действительно ли мы оправдываем их, чтобы самим получить оправдание от Бога, или ищем виновных, как это делал Адам в Раю, чтобы на них переложить ответственность за наше состояние?

Только поняв и осознав, что я болен, что я поражен грехом и нуждаюсь в исцелении, я смогу перестать судить ближнего моего и смогу снизойти к его немощи, видя, что мои немощи многократно превосходят немощи ближнего моего. Это и будет началом моего смирения и духовного возрождения. Но понять, а тем более принять эту истину падшему человеку крайне сложно. Только Господь может дать человеку это знание, понимание глубины падения, отвращения от Добра и Он подает нам эту помощь именно в богослужении Церкви, непосредственное участие в котором, именно участие, а не «выстаивание» раскрывает нам истинное состояние нашей души.

В первую седмицу поста, Церковь призывает нас к глубокому проникновению в наше состояние отпадения от Бога, возвращая нас к истокам грехопадения первого человека в чтении Великого покаянного канона прп Андрея Критского. Она проводит нас по пустыни вместе с Моисеем, показывает нам всю глубину нашего падения в первом братоубийстве, раскрывает всю нашу неблагодарность Богу, за его промышление о нас, но и дает нам надежду на милосердие Бога, ради нас ставшего Человеком и призывающего нас в богоподобное состояние. Это не просто поэзия богослужения, не метафоры, позволяющие нам возвысить свой ум к возбуждению покаянного чувства — это критическое всматривание в самые глубокие и темные уголки нашей души, осуждение прежде Страшного суда той неправды, которая живет и действует во мне, вступление в кровопролитную схватку с духом злобы, который не устает толкать меня на всевозможные преступления и отрывать от Бога, лишая меня истинной радости жизни и самой жизни не только здесь, на земле, но и в Вечности.

Как же помогает мне в этом воздержание от пищи, что дает мне то состояние «полуголода», которое испытывает мое тело?

Отцы Церкви, опытно прошедшие подвиг покаяния научают нас, что обильная пища пресыщает тело, делает его малоподвижным и ленивым, склонным к неге и удовольствиям. Грубая, жирная и калорийная пища не только уродует и разрушает наше тело, перегружая печень, почки, селезенку, забивая сосуды холестерином, что мы часто на себе ощущаем, но и пагубно воздействует на душу. Ядовитые пары от грубой, жирной, калорийной пищи, по свидетельству святителя Игнатия Брянчанинова, в его труде «Аскетические опыты», поднимаются от желудка в мозг, отравляя его, затрудняя, затуманивая его деятельность, поражая ум. Не даром древние и мудрые говорили — «мы то, что мы едим». Пресыщенное тело, неразрывно связанное с душой человека постепенно теряет способность к трезвению, молитве, богообщению. Именно потому и предлагает дьявол в первую очередь искушение пищей, что знает, в какое расслабленное состояние приходит пресыщенный человек, насколько располагает пресыщение к отдыху, неге, удовольствиям. И наоборот — человек, испытывающий телесный голод отрезвляется, активизируется, причем не только телесно, но и духовно. Утончается, очищается не только его тело, но и дух. Не даром с самого начала христианства пост рассматривался как приготовление и ожидание, как выражение духовной сосредоточенности на том, что должно совершиться. Физический голод соответствует здесь духовному ожиданию завершения, приготовлению всего человеческого существа, открывающегося приближающейся радости. Голод тела связанного с душой возбуждает в ней и духовное алкание, жажду скорейшей встречи и соединения со Христом. Это единение наполняет, питает, просвещает человека, открывая ему всю бедственность положения оторванности от Бога. И конечно, этому много способствует молитва, особенно великопостная молитва Церкви, данная нам как величайший дар, молитва, которую предание приписывает одному из великих наставников духовной жизни, св. Ефрему Сирину, т. к. она особенно выделяется среди всех песнопений и молитв Поста:

Господи и Владыко живота моего,

Дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми.

Дух же целомудрия, смиренномудрия, терпения и любви даруй ми, рабу Твоему.

Ей, Господи, Царю!

Даруй ми зрети моя прегрешения,

И не осуждати брата моего

Яко благословен еси во веки веков. Аминь.

Почему эта короткая и простая молитва занимает такое важное место во всем великопостном богослужении? Потому что в ней особым, свойственным только этой молитве образом, раскрывается весь образ нашего покаяния, исправления нашей жизни. Она призывает нас к подвигу освобождения от основных недугов, поразивших всю нашу жизнь и не дающих нам вступить на путь обращения к Богу.

Основной недуг — праздность, лень, нерадение, небрежность. Это лень и пассивность всего нашего существа, убеждающая нас в невозможности, а потому и ненужности что-то менять. Праздность — корень всех грехов, потому что она отравляет духовную энергию у самых ее истоков. Плод праздности — уныние, в котором все учителя духовной жизни видят величайшую опасность для души. Человек во власти уныния лишен возможности не только делать, но и видеть что-то доброе и хорошее. Уныние — это самоубийство души, потому что, если человек находится во власти уныния, он совершенно неспособен видеть Свет и стремиться к нему.

Любоначалие — любовь к власти. Как ни странно это может показаться, но именно праздность, лень и уныние наполняют нашу жизнь любоначалием. Лень и уныние извращают все наше отношение к жизни, опустошают ее и лишают ее всякого смысла. Но бессмысленность бытия противна самой природе человека и вот, его самореализация превращается в неправильное, извращенное отношение к окружающим. Если душа не направлена к Богу, не ставит себе целью вечные ценности, она неизбежно станет эгоистичной, эгоцентричной, а это значит, что все другие существа станут средствами для удовлетворения ее желаний и удовольствий. Любоначалие в корне извращает мое отношение к другим людям, стараясь подчинить их себе. Оно может выражаться в равнодушии, презрении, отсутствии уважения к другим людям. Дух праздности и безнадежности становится направленным на окружающих и духовное самоубийство соединяется с духовным убийством ближних. Празднословие. Человек единственное творение Бога, которому дан дар речи. Все святые Отцы видят в этом «отпечаток» Образа Божия в человеке, потому что Сам Бог явлен нам как Слово: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». (Иоанн 1, 1). Но этот высший дар в человеке является для него и огромной опасностью, если человек теряет Бога в своей жизни.

Слово спасает и убивает, слово вдохновляет и слово отравляет. Не зря сам господь предупреждает нас о великой силе и великой опасности слова: «Говорю же вам, что за всякое праздное слово, какое скажут люди, дадут они ответ в день суда» (Мф. 12, 36). Когда слово отклоняется от своей божественной природы и назначения, оно становится праздным. Оно «подкрепляет» дух праздности, уныния и любоначалия, и жизнь превращается в сущий ад. Слово становится тогда действительно властью греха.

Покаяние, таким образом, направлено против этих четырех проявлений греха. Это препятствия, которые надо удалить. Но только Бог может это сделать. Поэтому первая часть этой великопостной молитвы — крик из глубины человеческой беспомощности, осознание невозможности человеку исцелиться собственными силами и призывание Бога, которому возможно все: «Иисус, воззрев, сказал им: человекам это невозможно, Богу же все возможно» (Мф. 19, 26).

От прошения об очищении страстей, Преподобный учитель покаяния приводит нас к прошению о даровании добродетелей. Именно дарованию, потому, что сами мы не способны не на что доброе после нашего падения, но всякое добро возможно в нас лишь как дар Божий. Св. ап. Павел сетует говоря: «Ибо не понимаю, что делаю: потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю» (Рим. 7, 15), но в то же время с дерзновенной радостию восклицает: «Все могу в укрепляющем мя Иисусе Христе» (Флп. 4, 13). Всякая неправда побеждается правдой и всякая страсть побеждается противоположной добродетелью.

Целомудрие! По слову прот. Александра Шменана, если не придавать этому слову, как это часто делают, только его сексуальное, побочное значение, то его надо понимать как положительную противоположность духа праздности. Праздность, прежде всего, означает рассеяние, разделение, изломанность наших мнений и понятий, невозможность видеть вещи, как они есть, в их целом. Противоположность праздности (расколотости, разломанности) и есть именно целостность. Если обычно считают целомудрие добродетелью, противоположной сексуальному развращению, то это происходит только благодаря тому, что изломанность нашего существования нигде так себя не выражает, как в сексуальном разврате, в отчуждении жизни тела от жизни духа, от духовного контроля. Христос восстановил в нас целостность, восстановил настоящую иерархию ценностей, приведя нас обратно к Богу.

Первый чудесный плод этой целостности или целомудрия — смирение. Мы уже говорили о нем. Оно, прежде всего, победа правды в нас самих, уничтожение всей той лжи, в которой мы обычно живем. Одни смиренные способны жить по правде, видеть и принимать вещи так, как они есть, и благодаря этому видеть Божие величие, доброту и любовь ко всем. Вот почему сказано, что Бог смиренным дает благодать и противится гордым: «облекитесь смиренномудрием, потому что Бог гордым противится, а смиренным дает благодать» (1 Пет. 5, 5).

За целомудрием и смирением естественно следует терпение. Падший в своей естественной природе человек — нетерпелив, т. к., не видя самого себя, он скор на суд и осуждение других. Нетерпеливый смотрит на окружающий мир через призму изломанности своей души и судит обо всем со своей точки зрения, видя окружающий мир в кривом зеркале собственной поврежденности. Заложенная в него Богом любовь превращается в эгоизм и он ищет лишь скорейшего удовлетворения собственных потребностей, чаще всего в ущерб другим и за счет других.

Терпение — вот поистине божественная добродетель. Господь терпелив не потому, что Он «снисходительно» к нам относится, но потому, что Он видит реально самую глубину вещей, которую мы по своей слепоте не видим, и которая открыта Ему. Чем больше мы приближаемся к Богу, тем терпеливее мы становимся, тем более отражаем в себе свойственное одному Богу бережное отношение, уважение к каждому отдельному существу.

Наконец, венец и плод всех добродетелей, всех усилий и подвигов есть любовь, та любовь, которая, как мы уже сказали, может быть дана одним только Богом. Это тот дар, который является целью всего духовного подготовления и опыта, всех трудов и исканий, дар, соединяющий и роднящий нас с Богом. Все это сведено воедино в последнем прошении великопостной молитвы, в котором мы просим: «видеть свои прегрешения, и не осуждать брата своего».

Видение своих грехов святые Отцы ставили в разряд высших добродетелей: «Не тот велик, кто молится с ангелами и видит мир духовный, а тот, кто увидит грехи свои как песок морской». Однако те же Отцы научают нас, что видение своих грехов, хотя и великая добродетель, но совершенно не достаточная для спасения. Св. ап. Петр предупреждает нас о необходимости постоянного трезвения: «Трезвитесь, бодрствуйте, потому что противник ваш диавол ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить» (1 Пет. 5, 8) и сами наши добродетели пытается обратить в средство нашего осуждения, заражая человека гордостью. Писания святых Отцов полны предостережением против этого вида ложного благочестия, которое на самом деле, под прикрытием смирения и самоосуждения, может привести к дьявольской гордыне. Но когда мы «видим наши грехи» и «не осуждаем брата своего», когда, другими словами, целомудрие, смирение, терпение и любовь соединяются в нас в одно целое, тогда и только тогда главный враг — гордость — уничтожается в нас нашим исцелением. К этому и именно к этому, ведет нас Святая Церковь своим богослужением, наставлением и поучением через весь подвиг Святой Четыредесятницы, подкрепляя, утверждая и освещая нас на этом нелегком пути Святыми Христовыми Тайнами, возводя от глубины грехопадения ветхого Адама к Светлому Дню Пасхи — Воскресения Нового Адама и к нашему личному исцелению, обновлению, воскресению и воцарению в Новом Адаме — Христе.

Календарь

Страшный суд и масленица

Юрий Рубан, кандидат исторических наук, кандидат богословия, доцент СПбГУ

Третье воскресенье подготовительного периода к Великому посту именуется в Православном календаре Неделей о Страшном суде, или Неделей мясопустной. Первое название продиктовано темой евангельского чтения за Литургией — о будущем Страшном суде живых и мертвых; второе — предписанием Церковного устава: не употреблять после этого воскресенья мяса.

Что значит «мясопуст»?

Славянский термин «мясопуст» (греч. апокрэос, лат. carnis privium — лишение мяса) означает прекращение вкушения мяса. Неделя мясопустная — это воскресенье за 56 дней до Пасхи (в 2014 году — 23 февраля). У наших братьев католиков термину «мясопуст» соответствует хорошо всем нам знакомое «веселое» слово карнавал (от латинских слов carne и vale, буквально — «прощай, мясо!»). Продолжительность карнавального периода в разных странах неодинакова, но завершается он в «Пепельную среду» (в этом году — 5 марта), с которой и начинается католический Великий пост. В православном календаре все сложнее. Здесь за мясопустом следует еще одна — последняя перед Великим постом седмица — «сырная» (24 февраля–1 марта), или, в просторечии, — «масленица» (в народном календаре она включает в себя еще и Прощеное воскресенье в качестве завершающего аккорда лихих народных гуляний). Строго соблюдающие диетическую сторону поста отказываются на этой неделе от мяса и едят только яйца и молочные продукты (откуда и название этой недели). В этом — последняя ступень подготовительного воздержания.

Масленица — христианский праздник?

Образованный христианин (да и каждый человек) должен знать, что масленица в своей основе — праздник совсем не христианский! Напротив — это древний языческий праздник проводов зимы и встречи весны, согласно пословице: «Масленицу провожаем, света солнца ожидаем». Это — своеобразный «северный карнавал», вакханалия, сопровождающаяся необузданным весельем, зубодробительными драками, играми и хмельными пирами (это то немногое, что у нас всегда хорошо получается). В дохристианские времена подобные гуляния с «умилостивлением» языческих богов сопровождались даже человеческими жертвоприношениями: вспомним о наших христианских первомучениках — киевских варягах Феодоре и сыне его Иоанне (983 г.). (Представим, что они воскресли, оказались на нашей масленице и увидели странные наряды хмельных гуляк, прыгающих вокруг костра с языческим идолом старухи-зимы и блинами в руках... Мученики решили бы, что на Руси все еще торжествует язычество, которое ревностно насаждал князь Владимир в начале своего правления, а крещение нашей многострадальной страны так и не состоялось!) Поэтому суровый голос Святой Православной Церкви, возвещая о Страшном Суде, зовет к покаянию и предостерегает от языческой ментальности, до сих пор живущей в нашем сознании.

После крещения Руси «отменить» масленицу (как и некоторые другие языческие игрища, например, «Иванов день») так и не смогли: наш народ готов отказаться от многого, но только не от бесшабашных гулянок и застолий с традиционным вопросом: «Ты меня уважаешь?» Поэтому церковные власти вынужденно совместили эту неделю вакханалий с последней подготовительной неделей перед Великим постом, которая имеет, согласно православному церковному Уставу, полупостный по рациону, но вполне покаянный по своему назначению характер. (Греки и другие христиане не могут понять, почему наш богослужебный (!) — а не только «народный» — календарь обзывает православную сырную седмицу языческим термином «масленица». Подобные «Мюнхенские» попытки мирных соглашений, как мы знаем, плохо заканчиваются.) При этом обычай поминать на хмельной тризне предков блинами (это астрологический солярный знак) был переосмыслен как заговенье — праздничную трапезу накануне поста.

Сырная седмица или масленица?

«Сырная седмица — преддверие и начало поста»

(святитель Тихон Задонский)

Православный церковный календарь именует последнюю седмицу (неделю) перед Великим постом сыропустной (а народ — масленицей). Смысл этой седмицы — в постепенном переходе от обыденной жизни к великопостным «подвигам», которые, конечно же, у каждого христианина свои — и определяются его полом, возрастом, состоянием здоровья и профессией. В среду и пятницу даже не совершается Божественная Литургия (это в знак покаянной скорби), а службы суточного цикла, содержащие и покаянную молитву преподобного Ефрема Сирина, почти соответствуют великопостным. Все это — «светлые предпутия поста»!

Но народ — не только «простой» и «необразованный» (эта отговорка ныне смешна) — проводит это «начало умиления и покаяния» вполне по-язычески — в шумных гуляньях и сомнительных забавах.

Один из иностранных путешественников, посетивших Россию в XVII веке, мосье Одербон, с удовольствием носителя западной цивилизации констатировал (подобных свидетельств много): «В это время у русских почти беспрерывно продолжается обжорство и пьянство; они пекут паштеты, то есть оладьи и блины из масла и яиц, зазывают к себе гостей и упиваются медом, пивом и водкой до упаду и до беспамятства. В течение всей масленицы только и слышно, что того-то убили, того-то бросили в воду…».

Со временем мало что изменилось. Вспомним картину Василия Сурикова «Взятие снежного городка» или хрестоматийное изображение боя «стенка на стенку» в фильме «Сибирский цирюльник». Многие простодушные люди относятся к этим лубочным картинкам прошлого с ностальгическим придыханием и всерьез считают, что все это — «сугубо по-православному»; что так и следует «готовиться» к Великому посту: напиться до безобразия, слопать (простите за откровенный глагол!) как можно больше блинов, стараясь не умереть от заворота кишок (что действительно случалось), умело разбить ближнему нос или вывихнуть челюсть, а потом «покаяться» — попариться в Чистый понедельник в баньке, дабы смыть с себя масленичные излишества, и с чувством хорошо исполненного «православного долга» бухать земные поклоны.

Конечно же, это совсем не христианская, а языческая разгульная обрядность, во многом искусственно возрождаемая сейчас под видом возвращения к «народным традициям». Очевидно, многим, желающим кощунственно смыть с Руси воды днепровской купели, хочется вернуться непременно к дохристианским «национальным истокам».

Неудивительно, что нашу страну, в которой за девять столетий не смогли утвердиться хотя бы элементарные нормы христианской морали и поведения (особенно в так называемом «светском обществе»), постигли столь тяжкие наказания в XX столетии. Это и был «Страшный суд», к счастью, еще не окончательный; но разумно ли испытывать Божие долготерпение? Еще один «Страшный суд» для нашего общества, сидящего на «пороховой (ядерной и термоядерной) бочке» может стать в прямом смысле Страшным (уже без кавычек) и последним. Все зависит от способности покаяться (то есть на библейском языке — «переменить сознание») и хотя бы попытаться жить по-христиански. К сожалению, вместо того, чтобы «на себя оборотиться» — вспомнить слова Спасителя о том, что Отец Небесный знает о каждом из нас все (даже волосы на наших головах сосчитаны!) и что без Его попущения ничего не происходит, — многие наши «ревнители» отмахиваются от промысла Божия и винят во всех наших бедах разных внешних супостатов (их имена хорошо известны). Здесь есть над чем задуматься, особенно в преддверии Великого поста.

Святитель Тихон Задонский (†1783) о масленице

«Сырная седмица есть преддверие и начало поста. А потому истинным чадам Церкви следует в Сырную седмицу поступать во всем гораздо воздержаннее. Слушают ли, однако, христиане сладостных песней любвеобильной Матери своей? Она завещает в эти дни более благоговеть — а они еще больше бесчинствуют. Она заповедует воздерживаться — а они еще больше предаются невоздержанию. Она повелевает очищать тело и душу — а они еще больше оскверняют их. Она велит сетовать о содеянных грехах — а они прибавляют новые беззакония. Она внушает умилостивлять Бога — а они еще больше прогневляют Всевышнего. Она назначает пост — а они еще больше объедаются и упиваются. <…> Самое празднование масленицы — есть дело языческое. У язычников был ложный бог Вакх (изобретатель хмельного питья), которому они учредили особенные в году праздники (так называемые вакханалии) и проводили эти празднества во всяких непотребствах и мерзостях. Смотрите, не так ли христиане проводят масленицу, а равно и многие празднества? <…> А я еще раз скажу, что, кто проводит масленицу в бесчинствах, тот становится явным ослушником Церкви и показывает себя недостойным самого имени христианина» (цит. по: Булгаков С. В. Настольная книга для священно-церковно-служителей. М., 1993. Т. 1. С. 543–544).

Взгляд из-за бугра

В конце февраля архимандрит Православной Церкви в Америке Дэвид Махафи был рукоположен в епископы в соборе Святого Иннокентия в Анкоридже. Он занял вакантное место епископа ситкинского и аляскинского и будет теперь духовно надзирать за самой северной частью Америки, которая давным-давно принадлежала России.

Интервью с новопоставленным епископом можно было услышать в прошлом месяце на православном радио Америки — Ancient Faith Radio

Как и многие в Америке, я перешел в православие из другой конфессии. В молодости моя духовная жизнь была полна сомнений, и в общем-то, так сложилось, что я был воспитан в методизме. Позже это течение получило название Объединенная методистская церковь, и некоторое время я даже думал быть там священником. Впрочем, с Божьей помощью несколько лет спустя благодаря очень внимательному и терпеливому батюшке, который сумел выдержать многочасовые допросы, я в итоге убедился, что православие — этой мой путь.

Своими небольшими успехами в служении Богу я обязан во многом супруге. Наш брак был настоящим Божьим даром, и я по сей день отношусь к нему как к бесценному подарку. Матушка Кэрен (Катерина) была удивительной женщиной! Больше тридцати лет мы прожили вместе, когда у нее обнаружили редкую форму меланомы, которой заболевают только женщины. Лекарства от этой беды нет, единственная возможность — сложная операция в надежде на то, что все зараженные ткани будут удалены. К сожалению, после операции рак вернулся. По статистике, больные в таком состоянии живут не более пяти лет, и в 2007-м она умерла. У нас четверо детей, старшего мы усыновили, еще двое сыновей и младшая дочь.

Мое служение началось много лет назад с рукоположения в диакона в Питсбургской епархии, где в течение 12 лет, я одновременно служил и работал, учился в колледже, но так и не получил диплом. В итоге работал механиком на грузовой технике. Спустя несколько лет поступил в семинарию, причем мы приняли это решение после необычного случая. Мы как-то пошли в храм во время великого поста, и вместо обычной службы священник служил благодарственный молебен с акафистом. Мы впервые участвовали в подобном богослужении и были потрясены до глубины души. По дороге домой в машине мы почти не говорили, потому что так сильно переживали тот молебен, в котором мы участвовали. Тогда Кэрен спросила: ты не думал о том, чтобы поступить в семинарию и стать священником? В этот момент все встало на свои места, как будто бы Господь включил свет в темной комнате. Несмотря на то, что у меня была хорошая работа, я немало зарабатывал, я понял, что не счастлив, потому что не делаю то, что Бог хочет от меня.

И вот, примерно в 1991 году мы продали дом в Пенсильвании, чтобы я мог пойти учиться. Свято-Тихоновская семинария не имела возможностей для комфортного размещения студентов, и моей семье пришлось переехать к родителям жены. Но мы решили принести эту жертву, и Бог превратил ее в величайшее благословение для нас. После рукоположения я много лет служил в Пенсильвании, но в итоге по состоянию здоровья жены попросил перевести меня ближе к Филадельфии, где врачи специализируются на раковых заболеваниях. Спустя несколько лет после смерти жены, в январе 2012 года с большими сомнениями я перебрался на Аляску.

В общем, на Аляске я оказался в середине зимы, здесь это время называют «сорок дней ночи». Продолжительной светлой части дня где-то с 10.00 до 15.00, все остальное время кромешная темнота, а температура не поднималась выше –25 градусов. Но вот интересная особенность, я заметил, что в таких условиях, люди не позволяют погоде угнетать себя, они живут в сотрудничестве с природой. И еще: всюду, где бы ни был, я был просто поражен искренней любовью к Церкви и настоящей, неподдельной заботой обо мне. Несмотря на то, что меня никто не знал, ко мне относились не просто хорошо, а замечательно.

Мне уже приходилось встречать такие теплые человеческие отношения, но к сожалению, не в США. Несколько раз я бывал в Болгарии благодаря другу, который попросил крестить своего ребенка. И там я видел то же самое: люди, на долю которых выпало много страданий, но которые сумели пережить их с верой, крайне преданы Богу. Их любовь к Церкви выражается в каждом аспекте жизни. Вот и православные жители Аляски кажутся мне такими же. Когда живешь в суровом климате, твоя жизнь и успех зависит от понимания законов природы и сотрудничества с ней. На Аляске такие отношения с окружающим миром транслирутся в глубокое осознание того, что этот мир доверен нам Богом. Да и вообще жители Аляски очень милые, даже если ты пришел что-то купить в хозяйственный магазин, обязательно подойдет человек и спросит, для чего тебе это нужно, что случилось. Так завязывается дружественная беседа, а в итоге понимаешь, что это даже не сотрудник магазина, а обычный покупатель, который решил тебе помочь.

Православие добралось на Аляску в результате русских экспедиций по освоению Сибири. Русские торговцы пушниной и моряки основали поселения на Аляске и попросили направить священника из России, потому что им надо было получить благословение на браки, причащаться Святых Таин, крестить детей. Вместе со священниками прибыли и монахи-миссионеры из Валаамского монастыря, среди которых был преподобный Герман (Аляскинский). Большая часть из них к началу XIX века либо рассеялись, либо были убиты, либо вернулись назад. Но преподобный Герман остался здесь, жил на острове, где местные жители помогали ему скрываться от торговцев, с которыми к тому времени назрел серьезный конфликт. Основу православия на Аляске заложил именно он, а позже его служение продолжила новая волна миссионеров, возглавляемая святым Иннокентием (в то время оцтом Иоанном Вениаминовым). Святой Иннокентий служил на Аляске священником, ненадолго вернулся в Россию, где вскоре скончалась его жена. Митрополит Филарет заверил его, что заботу о его близких возьмет на себя императорская семья, убедил принять монашество, а также вернуться на Аляску. Его деятельность имела ключевое значение для обучения местного населения, под его началом был создан алфавит для языка жителей Аляски.

Святой Иннокентий был невероятно предан своему делу. Он мог плыть по 15 часов в каяке просто, чтобы посетить соседнюю деревню, служить литургию или крестить. Такие самозабвенные примеры служения демонстрируют разницу между православием, которое пришло на Аляску, и православием, зародившимся в других штатах Америки. На Аляску изначально были направлены священники и миссионеры для активной евангелизации и миссии среди аборигенов. В остальной части Америки православие возникало «естественным» образом, когда русские семьи обосновывались там — это была религия переселенцев, которые хотели сохранить свою веру. А на Аляске совсем не было христианства, местные жители были обращены в христианство миссионерами из России.

После покупки Аляски Америкой государство из лучших побуждений решило отправить миссионеров на Аляску в качестве школьных учителей, чтобы «обратить» местное население, которое якобы вообще не имело представления о Боге, и по мнению новых владельцев, были вовлечены в пагубные языческие культы. Все это «обучение» проводилось без учета национальных особенностей, жителям не давали говорить на собственном языке, не разрешали посещать воскресные службы. Это очень печальный этап в истории христианизации Аляски, но несмотря на это, надо сказать, что вера выжила, она не прекращала существовать ни на минуту. Мы и сейчас видим большой интерес к православию. В отдаленных районах, где нет постоянного священника, нам удается крестить несколько десятков человек за одну поездку. Мы видим, как вера укрепляется, людям нужна Церковь, они хотят крестить детей, они хотят приобщаться Святых Тайн. Нам надо просто научиться быть рядом с людьми и утверждать их вере.

Не могу сказать, что в нашем служении на Аляске все гладко. Меня очень беспокоит духовное состояние общества. Уровень самоубийств в штате самый высокий в стране, насилие в семьях, пристрастие к алкоголю и наркотикам — в каждой деревне. Духовная жизнь людей — не только православных — вот главная проблема, с которой мы сталкиваемся сегодня. Я принимаю участие в работе христианской организации, которая пытается решать подобные социальные проблемы, и многому учусь у своих братьев-христиан в этих вопросах. Основным источником существования многих районов являются субсидии, и любая социальная программа требует поиска финансирования. Нам очень нужна финансовая помощь: до тех пор, пока мы не сможем сами себя обеспечивать, финансирование является большой проблемой.

Есть проблемы с духовным образованием. Можно было бы подумать, что Церковь, существовавшая более 220 лет с момента прихода миссионеров, должна иметь развитую систему духовных школ и академий. На самом деле, это не так. Сам святой Иннокентий сумел основать семинарию в Ситке, и она просуществовала какое-то время. Но многие годы у нас попросту не было возможности давать формальное образование священникам. Да, действует Свято-Германовская семинария, которая делает все возможное, но она выпускает лишь несколько священников в год. В прошлом году обучение закончил один священник, который, к тому же, решил уехать из Аляски. В этом году у нас три выпускника, двое из которых станут священниками, а третий будет диаконом. Но для 30 тысяч православных Аляски это не так много. У нас действуют больше 80 приходов, а служат меньше полусотни священников — очевидно, есть проблема, и часто у нас один священник на 3–4 прихода. Интересно, кстати, что еще святой Иннокентий в свое время заложил очень важную практику, которая действует и помогает нам по сей день: в отсутствии священника служение продолжается, у нас практикуются так называемые «службы для чтецов». Еще нам сложно обеспечивать существование духовенства, мы полагаемся на постоянные внешние вливания, чтобы содержать священников. Многие батюшки летом занимаются рыбалкой и совсем не потому, что любят ловить рыбу, а просто потому что в зиму им надо прокормить семьи.

Хочу сказать, что я заядлый водитель, просто очень люблю водить машину. Но здесь всего одно шоссе, по которому можно ездить да и то на очень небольшие расстояния. Все остальное — это авиаперевозки или переправа на судах. У нас есть система паромов, которая подходит для перемещения между прибрежными областями, но обычно на такую поездку уходят целые дни. Без сомнений самым удобным средством транспорта остается самолет, а это, понятное дело, дорого. Нашей епархии приходится планировать затраты на авиаперевозки очень аккуратно, чтобы можно было посетить сразу несколько мест за одну поездку. Прошлой осенью я улетал, чтобы преподавать в другом городе, и программа моего визита специально была составлена так, чтобы посетить как можно больше приходов в этом районе. Иногда и погода вмешивается в наши планы: бывает, поедешь куда-нибудь, и этот визит может затянуться на пол-недели просто потому, что погодные условия не позволяют вылететь.

И в завершении еще раз хочу сказать о людях. Деревня на Аляске — это не географическое понятие, а социальное. Это собрание людей, само существование которых зависит друг от друга в каждую минуту. Здесь нет такого понятия как индивидуальная независимость, потому что если ты независим или думаешь, что независим, долго ты не протянешь. Люди приходят на помощь, когда тебе нужно топливо, когда погибает твой близкий, и надо выкопать могилу и совершить погребение. Люди все делают вместе, «деревня» на самом деле представляет собой настоящие единство людей. Тяжелые климатические условия только усиливают этот эффект общинной жизни. И это же касается в полной мере и моего пребывания на месте правящего епископа, моих отношений с паствой: мы знаем, что нужны друг другу, знаем, как важны мы друг для друга.

Письма священника

Смерть и погребение: последний случай из практики

Священник Филипп Парфенов

3 февраля 10:15

Отпевал сегодня Владимира, 85 лет, которого хорошо знал в последние два года. Как и его супругу Елену, которой еще суждено пока пожить на этом свете, и дай ей Бог сил и терпения пережить кончину своего любимого мужа.

Я бывал у них дома, причащал обоих, когда они болели и не могли выбраться в храм на воскресную литургию. Но при первой же возможности они приезжали вдвоем исправно, к 9.30. Владимир всегда расставлял по бокам стулья для пожилых людей, кому трудно стоять, до начала поздней литургии. И вообще был серьезным, благочестивым и в то же время добрым и отзывчивым человеком. В нем было что-то от рыцаря, настоящего «рыцаря веры», по выражению С. Кьеркегора. Болел он в последние годы раком — во время его болезни я с ним и познакомился. Он хорошо держался, но после Нового года быстро сдал: пошли метастазы в мозг, и он начал слепнуть и глохнуть.

Я застал его последние часы в прошлый четверг. Жена и сын очень хотели, чтобы я прочитал что-нибудь на исход души Владимира, учитывая, что смерть не была простой и безболезненной по течению (он к тому времени уже впал в кому). Уже второй или третий раз в жизни я сталкиваюсь с похожими ситуациями. И что же?... Каждый раз испытываю при этом немалый дискомфорт. Хочется ведь прочесть что-то вдохновляющее и при этом утешительное, как для родственников, так и в адрес умирающего. А что имеем в действительности из того, что дается в Требнике?

Чин, бываемый на разлучение души от тела, внегда человек долго страждет.

Я знал о таковом давно уже. Не очень хотел им пользоваться и предупредил Елену и сына, что не все там подходит к данной ситуации, и вообще придется дополнять его импровизацией, то есть своими словами. Что и пришлось в конце концов сделать!

Ну в самом деле, вижу в первых строках канона:

Приидите, соберитеся вси, иже благочестно в житии пожившии, и восплачите о души отчужденной славы Божия, и работавшей студным демоном всяким тщанием.

По отношению к умиравшему, которого я знал неплохо, это выглядело просто банальным оскорблением! Пусть даже здесь всего лишь очередные византийские фигуры речи. Разумеется, я это читать не стал, стараясь выбирать что-то более-менее общее и нейтральное. Иногда что-то удавалось, хотя церковно-славянский текст именно этого канона вообще сам по себе жуткий и неудобочитаемый.

Спаситеся вси возлюбленнии, благоутробнии о мне явльшеся злочастнем и всеокаяннем: вси бо аще единем гласом превещали бысте к моему Владыце, тьмы избавили мя бысте.

Дохожу до середины канона и вижу следующее молитвословие:

Се ныне разлучается с болезнию душа от окаяннаго моего телесе: не убо тело мое погребете в земли, несть бо достойно: но извлекше вон, псом поверзите.

Может, о царе Ироде так можно было молиться (хотя тут «Богородица не велит», согласно известному классику)… Или о каком-нибудь злостном преступнике типа Чикатило в наши дни. В том далеком средневековье, когда подобные молитвословия составлялись, возможно, соответствующие представления о злостной греховности человека, определяющей его тяжелую кончину, могли иметь место. Однако, сколько примеров тому противоположных за всю историю также могло накопиться? Иоанн Кронштадтский как непросто умирал?...

Зато сегодня, отпевая Владимира, я испытал настоящую радость, сродни пасхальной. Давно, очень давно такого не чувствовал! Как важно все-таки, что ушедший человек был настоящим членом церковной общины, которого многие на приходе знали и которого поминали только добрыми и теплыми словами! Соборная молитва в таких случаях — воистину общее дело, дело Церкви. И все молитвы, от начала до конца, относятся к усопшему, прежде всего: «Со святыми упокой, Христе, душу раба Твоего…». Сейчас не отказывают в церковных молитвах, в том же отпевании, тем, кто лишь по факту был крещеным и Бога не отвергал. В миссионерских целях и такие отпевания можно использовать как повод для проповеди. Но насколько же все молитвы и поминовения в подобных случаях выглядят условными! Усопшего, кроме его родственников, никто в церкви не знал, ни в одной общине. Как, кто тогда о нем в той же церкви будет молиться по-настоящему? Записку, конечно, прочесть можно раз-другой, но будет ли это подлинной церковной молитвой?

В современной церковной жизни часто предъявляются вполне справедливые претензии по поводу того, что отпевания и многие другие требы совершаются формально. Разумеется, кому дано больше, с тех спрашивается больше, и ответственность на священнослужителях здесь немалая. Но если с другой стороны посмотреть… Сколько в 90-е годы приходило креститься людей просто так, на всякий случай, чтобы потом благополучно забыть про очередное посещение храма на многие последующие месяцы или годы, или же просто забежать и свечку поставить. Сколько было подобных же венчаний, просто ради торжественной церемонии и некоего красивого довеска к гражданской процедуре в ЗАГСе… «Комбинат религиозных услуг» вполне устраивал многих наших соотечественников. А поскольку в сфере обслуживания еще в прежние времена приходилось слышать поговорку «советский сервис ненавязчив», то понятно, что та же модель не могла не перейти на церковно-приходской быт. Как ни парадоксально, но тут во многих случаях исполнялся известный закон «меры за меру» («какой мерой мерите, такой и вам отмерено будет»): люди хотели некой кратковременной религиозно-потребительской услуги, ну, они ее и получали в столь же поверхностном эквиваленте, в каком сами ожидали ее от церковной среды. А большинство священнослужителей, включая архиереев, не старались нисколько ничего изменить, поскольку по своей психологии тоже являлись теми же потребителями, только на другом уровне. Вот и продолжается все то же «удовлетворение религиозных потребностей» с обеих сторон… Только какое отношение все это имеет ко Христу, Евангелию, Царству Божию, которое внутри нас?

Но по милости Бога есть все-таки приятные исключения. Одно из таких довелось сегодня испытать. Христианская кончина Владимира хотя и не была безболезненной, но была воистину непостыдной и мирной! И светлая печаль перемежалась с пасхальной радостью. Только что позвонила одна из прихожанок и сообщила, что перед кремацией усопшего все провожавшие видели радугу, что только вселило в людей дополнительные светлые чувства…

PS Я давно уже русифицирую все требы, или просто заменяю имеющимися русскими переводами СФИ, но в данном случае это было невозможно! В 6-й том «Православного богослужения» на русском языке этот канон не вошел по вполне понятным причинам!

Тезис

Валентин Вайгель. Проповедь на Первый Адвент (1578)

Глава из неизданной книги переводовов игумена Петра Мещеринова

Валентин Вайгель — немецкий протестантский богослов, христианский мистик, философ. Творчество Вайгеля условно делится на три периода: с 1570 по 1572/3 — ранний период, основная характеристика которого — разработка своеобразной теории познания и согласование мистики и церковного лютеранства. Второй период — с 1573/4 по 1578 — характеризуется повышенным интересом к натурфилософии. В 1578 году Вайгель был вынужден подписать «Formula Concordiae», свое несогласие с которой он отобразил в произведениях этого года «О жизни Христовой» и полным кругом «Kirchen- oder Hauspostille», само название которых — явный выпад против Лютера. Третий период — c 1578 по 1584 г., начавшийся повторным обращением к вопросам теории познания, отличается все более усиливающейся критикой лютеранской ортодоксии. В 1584 году он пишет свой главный труд «Диалог о христианстве», в котором настаивает на приоритете «внутреннего слова» и внутренней мистической жизни перед какой бы то ни было институциональной церковностью и даже перед Священным Писанием. В своем творчестве Вайгель формулирует учение о невидимой Церкви, о непротивлении злу насилием, о принципиальной нестяжательности, о недопустимости религиозных войн, о веротерпимости и проч. Все свои произведения Вайгель писал «в стол», они были опубликованы только начиная с 1610-х годов и оказали сильнейшее влияние на церковное общество того времени: для ортодоксального лютеранства Вайгель стал «хуже Папы», его сочинения сжигались, а приверженцы жестоко преследовались. Язык сочинений Вайгеля ясен, ярок и образен.

И когда приблизились к Иерусалиму и пришли в Виффагию к горе Елеонской, тогда Иисус послал двух учеников, сказав им: пойдите в селение, которое прямо перед вами; и тотчас найдете ослицу привязанную и молодого осла с нею; отвязав, приведите ко Мне; и если кто скажет вам что-нибудь, отвечайте, что они надобны Господу; и тотчас пошлет их. Все же сие было, да сбудется реченное через пророка, который говорит: Скажите дщери Сионовой: се, Царь твой грядет к тебе кроткий, сидя на ослице и молодом осле, сыне подъяремной. Ученики пошли и поступили так, как повелел им Иисус: привели ослицу и молодого осла и положили на них одежды свои, и Он сел поверх их. Множество же народа постилали свои одежды по дороге, а другие резали ветви с дерев и постилали по дороге; народ же, предшествовавший и сопровождавший, восклицал: осанна Сыну Давидову! благословен Грядущий во имя Господне! осанна в вышних! И когда вошел Он в Иерусалим, весь город пришел в движение и говорил: кто Сей? Народ же говорил: Сей есть Иисус, Пророк из Назарета Галилейского. И вошел Иисус в храм Божий и выгнал всех продающих и покупающих в храме, и опрокинул столы меновщиков и скамьи продающих голубей, и говорил им: написано, — дом Мой домом молитвы наречется; а вы сделали его вертепом разбойников. (Евангелие от Матфея 21, 1–13)

Это и следующие воскресенья называются «Днями Адвента», потому что с сегодняшнего дня до Рождества проповедуется пришествие Господа нашего Иисуса Христа. Латинское слово Advent и означает «пришествие», когда к нам приходит Христос и Его Царство, и когда мы приходим к Царству Божию. Происходит это слово из прошения «да приидет (veniat) Царствие Твое» (Мф. 6, 10) . Ах, Господи! конечно, Твое Царство придет и без нашей молитвы, и конечно, оно уже есть в нас (Лк. 17, 21); сподоби же, чтобы мы пришли к пониманию того, как именно оно обретается в нас! Помоги нам, да приимем верою Сына Твоего Иисуса Христа, найдем Царство Твое уже здесь, на земле, и после со Христом внидем в Небесное Царство, которое внутрь нас есть!

Адвент, или пришествие, есть то, когда к нам приходит Христос, и когда мы приходим ко Христу, или, говоря иначе, когда мы облекаемся в Него и Он вселяется в нас, как возвещает Апостол: облекитесь в Господа нашего Иисуса Христа (Рим. 13, 14) и ходите во свете (Ин. 8, 12; 12, 35). — Адвента, или пришествия Христова, четыре: первые два — в Его смирении и уничижении, и вторые два — в Его возвеличении, торжестве и славе.

Первый Адвент или пришествие Христово есть, когда Он приходит к нам как подобный нам человек, принимает на Себя образ раба и уничижается паче всех людей. К сему относится праздник Благовещения, когда Христос зачинается от Святого Духа в Деве Марии, и праздник Рождества, когда Он рождается от Девы яко человек, то есть принимает на Себя человеческую природу и является в мир телесно, как великий свет миру (Ин. 9, 5). «Явилась благодать и человеколюбие Спасителя нашего, Бога» (Тит. 3, 4); «ночь прошла, а день приблизился» (Рим. 13, 12).

Второй Адвент или пришествие Христово есть всенародное Его вхождение во град Иерусалим в Неделю Ваий на ослице и молодом осле, когда Он с кротостью и долготерпением восходит к Своим страданиям и смерти, дабы совершить дело нашего спасения на древе крестном. Здесь же входит Он в храм и изгоняет продающих и покупающих, говоря: «дом Мой домом молитвы наречется; а вы сделали его вертепом разбойников» (Мф. 21, 13).

Третий Адвент, или пришествие Христа к нам, человекам, есть то, когда Он после Своего вознесения пребывает с верующими до скончания века (Мф. 28, 20), когда Он вселяется и живет в нас, царствует и правит нами (Еф. 3, 16–17; 1 Кор. 6, 19). И это пришествие — необходимейшее для нас, все заключается именно в том, чтобы мы пребывали во Христе и Он в нас. Ибо то, что Он родился от Девы Марии, не принесло бы нам никакой пользы без этого Его вселения в нас. И в том, что вошел Он в Иерусалим и в храм, не было бы для нас никакого проку, если бы не вошел Он в нас. И даже Его страдания и смерть были бы бесполезны нам, если бы Он не вселился в нас.

Четвертый Адвент или пришествие Христово есть, когда Он придет в день Страшного Суда судить живых и мертвых, и когда оправданные внидут в Его вечное великолепие и славу, etc.

Ныне мы поговорим, во-первых, о видимом Его вхождении во град Иерусалим и в храм, почему сие произошло именно таким образом, и, во-вторых, о невидимом Адвенте Христовом к нам и в нас, когда вселяется Он в Свой подлинный храм — что должно интересовать нас более всего на свете.

И первое — о вхождении Христа, сидящего на ослице, во град Иерусалим, когда приходит Он и входит в храм в Своей принятой на Себя человеческой природе. Происходит это, прежде всего, для того, чтобы исполнилось изреченное о Нем в Писании: «Скажите дщери Сионовой: се, Царь твой грядет к тебе кроткий, сидя на ослице и молодом осле, сыне подъяремной» (Мф. 21, 5). Далее: для того входит, заканчивая Свою земную жизнь, Господь в Иерусалим, чтобы претерпеть здесь смерть за всех людей, «ибо так надлежало пострадать Христу», спасти человеческий род и затем «войти в славу Свою» (Лк. 24, 26). Наконец, именно таким вхождением в Иерусалим, когда весь народ видел Его, сидящего на осле, предуказывает Он на то, что будет в конце Нового Завета, и пророчествует об Антихристе, который, в противоположность Господу, придет с великой гордостью, восседая на роскошных жеребцах, войдет во град с яростью и неистовством, и встречать его будут не младенцы и бедняки, но ученые, знатные и богатые. Как будто Христос таким Своим вхождением в Иерусалим говорит: смотрите, Я въезжаю во град на самом презренном животном, на осле; Я кроток и смирен сердцем (Мф. 11, 29); Я никого не принуждаю к вере, Я презрен и нищ в глазах мира сего, Я страдаю даже до смерти. Антихрист же придет на роскошных колесницах, с богатством и великой пышностью, ужасая всех своей свирепостью, к нему устремятся императоры, короли, князья, владыки и начальники синагог, и он умертвит тех, кто не последует ему, он прибегнет к насилию и будет принуждать всех к вере, он запретит учить о кресте, сам не понесет и отвергнет его — и все будут говорить: он — Христос! вот, здесь Христос!

Далее. То, что Иерусалимский храм сделался домом торговли и вертепом разбойников, и что Христос совершил благое дело, войдя, наконец, в него и изгнав из него все, что чуждо храму, есть предуказание и пророчество о том, что в Новом Завете вместо истинного храма воздвигнутся огромные каменные церкви, рукотворные храмы, в которых будет происходить великое обольщение и обман душ — что мы ныне и видим. Ибо не только в больших городах, таких, как Рим, но и во многих городах немецкой земли стоят храмы, в которых под именем Христовым предлагается и приводится в исполнение не что иное, как учение Антихриста, когда вместо истины проповедуется сплошная ложь, когда и учительство, и жизнь самых видных проповедников — против Христа, так что они не могут потерпеть, когда среди них появляется подлинный христианин, истинно учащий и чисто живущий. Поэтому они и суть вертеп разбойников. Кто имеет очи видеть, да видит и разумеет о сих учителях нашего времени, дабы не прилепляться им и не быть ввергнутым вместе с ними в озеро огненное (Откр. 21, 8).

Что же Христос изгоняет из храма всех продающих и покупающих, желая, чтобы храм был домом молитвы, а не вертепом разбойников, означает то, что в Новом Завете истинный храм Божий — вовсе не церковные стены или храмовые здания. Сам человек должен быть храмом Божиим. Этот внутренний храм до чрезвычайности оскверняется пороками и лжеучениями. Но когда входит туда Христос, то все недостойное изгоняется, все пороки, все человеческие учения опрокидываются и выбрасываются вон, ибо человеческие учения, от которых человек умирает, оскверняют и отравляют сей храм. Христос же хочет очистить и освятить его и вселиться в него, так, что верующий человек станет жилищем и храмом Божиим (1 Кор. 3, 16; Еф. 3, 17), и ему больше не нужно будет ходить на молитву туда или сюда, как это было в Ветхом Завете. «Ночь прошла, а день приблизился» (Рим. 13, 12), то есть ночь Моисея с ветхозаветною рукотворною церковью, принадлежащей внешнему человеку, которая была неким прообразом, ныне прешла. Христос пришел и водрузил новый вечный храм чрез Себя Самого, то есть чрез Свою плоть и кровь, которую Он дает нам, чтобы мы росли из Него, чтобы мы были взяты из Его ребра, как жена от мужа (Быт. 2, 22). Мы от Него, а не Он от нас, то есть не Его плоть от нашей плоти, но мы из Его плоти . Когда Христос таким образом живет и царствует в нас, тогда совершается Его Адвент в нас, Его пришествие к нам, тогда можем мы подлинно молиться: «да приидет Царствие Твое» (Мф. 6, 10). Ибо то есть Царствие Божие, когда Христос вселяется в нас с преизбыточествующим Своим миром, побеждающим мир сей (1 Ин. 5, 4–5), когда царствует в нас и правит нами Бог через Христа. О! блаженны и присноблаженны те, кто обретает Христа в таком Адвенте! Только им идет на пользу, что Христос родился человеком, только для них есть прок в том, что Христос въехал на осле в земной град Иерусалим, только они получают плод от Его страданий, смерти и воскресения, только им будет во благо, когда приидет Он во оный день судить живых и мертвых!

Если надлежит нам приобщиться Богу, то это не может произойти совне. Бог должен быть в нас, как Он и есть в нас Духом Святым, Которого Он дал нам (Рим. 5, 5; 1 Кор. 6, 19). Если должны мы приобщиться Царству Божию, то этого не может быть вне нас, ибо Царство Божие внутрь нас есть (Лк. 17, 21), и в этом смысле мы молимся: да приидет Царствие Твое (Мф. 6, 10). Чтобы принесло нам пользу то, что соделал Христос, Он должен оставаться не вне нас, но быть в нас, и мы в Нем — как это и есть: Я в вас и вы во Мне, говорит Он. «В тот день узнаете вы, что Я в Отце Моем, и вы во Мне, и Я в вас» (Ин. 14, 20). Никогда не сможем мы войти в Царство Божие, если его не будет в нас. Христос не спасет меня, если останется Он вне меня, ибо как ветвь сама собою не может иметь сок и жизнь, если не будет она на лозе (Ин. 15, 4), так и я не смогу спастись и не будет во мне никакого плода вечной жизни, если не буду я во Христе и Он во мне.

Поэтому все зависит от этого невидимого Адвента Христова к нам и в нас. Все остальное без этого напрасно и погибельно. Его вочеловечение, рождество, крест и смерть, воскресение и второе пришествие нисколько не пользовало бы нас, если бы в нас не было этого невидимого, но действенного пришествия, о котором свидетельствует наша совесть в Духе Святом (Рим. 9, 1).

Как можем мы достичь сего, или как может пришествие Христово свершиться в нас? Ответ: для этого нужны не многие человеческие дела, но безмолвное ожидание Бога со страхом и трепетом. Для простецов же можно указать следующие три пути.

Первый. Христос посылает двух Своих учеников, которые отвязывают привязанную ослицу и осленка и приводят их к Нему, дабы Он Сам воссел на них и так въехал во град Иерусалим. И ослица послушно и добровольно позволяет и отвязать себя, и запрячь, и вести себя под уздцы, и с великим смирением и радостью несет она на себе Христа. Так посылает Христос двух учеников и свидетелей Своих, Ветхий и Новый Завет, внешнее и внутреннее etc., и они показывают нам, что мы, люди, привязаны вне града, зачаты и рождены во грехах и составляем удел смерти. Итак, простецам необходима благая весть, им необходимо услышать и воспринять Слово Божие, дабы научились они познавать свою беду и нищету. И никто не должен пренебрегать этим внешним указанием пути, и Бог чрез Христа установил церковное служение слова; а где такого служения нет, там все равно слово Его наличествует и стучит в дверь ко всем человекам (Откр. 3, 20).

Второе: восприняв сие благовестие, должно подвизаться в горячей молитве, дабы человек непрестанно взывал и вопиял ко Господу и каждодневно исповедовался Ему в сознании того, что вся его мудрость, весь разум, все достоинства etc. суть грех.

Третье: человеку необходимо стать безмолвной, терпеливой, не предпринимающей никаких своих действий ослицей, давшей Христу воссесть на себя и дающей Ему вести себя туда, куда хочет Он. Тогда становится человек чадом Божиим, как говорит Апостол: сии суть сыны Божии, кто водится Духом Божиим (Рим. 8, 14). Апостол подчеркивает: «кто водится», а не «кто сам себя ведет»; сынами Божиими становятся те, кто дает водить себя Духу Святому, то есть ведомые Христом, ожидающие Бога в некоей безмолвной субботе. Таковые несомненно станут жилищем и храмом Божиим, где и совершается Адвент Христов, где приходит Царство Божие, где обретается мир Христов по внутреннему человеку. Тогда познает человек, что Христа и Его Царство должно искать и находить не здесь или там, как учит Антихрист, но внутрь нас (Лк. 17, 21).

Если ты хочешь основательно исследовать и испытать, истинно ли совершилось в тебе пришествие Христово, достигло ли до тебя Царство Божие (Мф. 12, 28), то обрати внимание на сии три признака:

1. Если ты находишь в себе отвращение и ненависть к твоему прежнему образу жизни, если тебе начинают причинять боль твои грехи и то, как был ты неблагодарен Богу, если все твои дела и намерения становятся чуждыми тебе и от них отходит любовь твоя — значит, несомненно свершилось в тебе Христово пришествие и стало править твоею жизнью.

2. Если все, что ты делаешь, становится малым и ничтожным в свете познания Христова, если все временное теряет свое значение в сопоставлении с Адвентом Христовым в тебе, то ты не ошибешься, заключив, что пришествие Христово к тебе свершилось и Бог царствует и правит в тебе. Жемчужина совсем мала в сравнении с огромным камнем или скалою; когда же огромная скала или камень делается для тебя малым в сравнении с жемчужиною, то есть когда все в мире видится тебе ничтожным и отвратительным перед вечным и безмерным сокровищем в сердце, то знай, что Адвент действует в тебе, что Христос пришел к Тебе и ты к Нему.

3. Наконец, если всякое мирское веселие и радость становится тебе крестом и горькою смертью, если мир для тебя — крест, и ты для мира — крест, по слову Апостола: «для меня мир распят, и я для мира» (Гал. 6, 14), то имеешь ты очевидное свидетельство в себе, что являешься ты жилищем и храмом Божиим.

Молитва.

О Господи и Боже наш! пробуди нас, когда приходит Твой возлюбленный Сын, да приимем Его в радости и послужим Тебе чистыми сердцами чрез Сего возлюбленного Сына Твоего, Господа нашего Иисуса Христа. Аминь.

Устав

Великий пост — олимпиада добродетели?

Юрий Рубан, кандидат исторических наук, кандидат богословия, доцент СПбГУ

Чем ближе Великий пост, тем напряженнее вокруг нас споры о возможности его строгого соблюдении. При этом акцентируется в основном гастрономический аспект, поскольку и само слово «пост» стало в народном сознании синонимом перемены рациона, в первую очередь — отказа от мяса. Так ли это? Попытаемся внести ясность в этот немаловажный вопрос, обратившись сначала к общим понятиям.

Внутренний смысл и календарная структура поста

Великий пост — это важнейший покаянный период христианского календаря, предназначенный для нравственной и интеллектуальной подготовки верующих к празднованию Светлого Христова Воскресения, или Пасхи. Православный Великий пост предваряется тремя подготовительными неделями («седмицами»), постепенно вводящими христиан в строгий богослужебный и бытовой жизненный ритм, и начинается с Чистого понедельника, следующего за Прощеным воскресеньем. Он продолжается семь недель и состоит из двух неравнозначных по смыслу и продолжительности временных периодов — 1) «Святой Четыредесятницы» (букв. «Сорокадневицы»), установленной в память сорокадневного поста Иисуса Христа в пустыне перед выходом на общественное служение (оканчивается в пятницу накануне Лазаревой субботы), и 2) Страстной седмицы (недели Страданий Господних).

Календарное начало Великого поста, входящего в структуру подвижного годового цикла, определяется датой Пасхи, и в XX–XXI веках перемещается от 2/15 февраля (при самой ранней Пасхе — 22 марта / 4 апреля) до 8/21 марта (при самой поздней Пасхе — 25 апреля / 8 мая).

Все воскресенья (по-славянски «недели») подготовительного периода и собственно Великого поста имеют нумерацию и особые заголовки, указывающие темы их богослужебных воспоминаний. «Недели» подготовительные: 1) о мытаре и фарисее, 2) о блудном (заблудившемся) сыне, 3) мясопустная (о Страшном Суде), 4) сыропустная (воспоминание Адамова изгнания, или Прощеное воскресенье). Пост не может начинаться с воскресенья (всегда праздничного дня), поэтому трехнедельный подготовительный период насчитывает четыре воскресенья («недели»).

Великопостные «недели» (воскресенья) носят такие названия: 1) Торжество Православия, 2) святителя Григория Паламы, 3) Крестопоклонная, 4) преподобного Иоанна Лествичника, 5) преподобной Марии Египетской и 6) неделя Ваий («пальмовых ветвей»), она же — Неделя цветоносная, или, в русской традиции, — Вербное воскресенье, когда совершается двунадесятый праздник Входа Господня в Иерусалим. (За ним следует Страстная седмица.)

Великий пост характеризуется рядом важных богослужебных особенностей. С понедельника по пятницу отменяется служение евхаристической (полной) Литургии; вместо нее в среду и пятницу, согласно уставу, совершается Литургия Преждеосвященных Даров. По субботам служится Литургия Иоанна Златоуста, по воскресеньям — Литургия Василия Великого (в Вербное воскресенье совершается праздничная Литургия Иоанна Златоуста). В первые четыре дня Великого поста, а также в четверг (реально в среду вечером) пятой седмицы читается Великий (Покаянный) канон преподобного Андрея Критского. В субботу этой же, пятой, седмицы (в приходской практике — вечером в пятницу) читается Акафист Пресвятой Богородице («Взбранной Воеводе победительная...»), — кстати, единственный акафист, известный церковному Уставу. Нормативная структура церковных служб пополняется особыми песнопениями и молитвами, в том числе молитвой преподобного Ефрема Сирина, суммирующей покаянный путь христианина.

О рыбке, моллюсках, акридах, оливках и иных великопостных изысках

«Ох! Славно заговелись! — поглаживая живот, обращается к домочадцам и гостям глава какого-нибудь состоятельного семейства в Прощеное воскресенье. — Блинов с икоркой на год вперед наелись! Теперь будем хорошей рыбкой поститься. Я вчера в «Metro» самолично затоварился, еле в багажнике все поместилось. А еще разные там креветки и устрицы (знакомый поп благословил: дескать, не оскоромишься, — ведь это даже и не рыба; сам вкушаю), овощи и фрукты заморские (много витаминов). Прислуга долго складывала в большой холодильник. Он у меня так и называется — «великопостный»! Да канистру елея привез: буду поститься, как афонский монах; там же нет подсолнечного масла». — «Размахнулся ты, брат! — возражает кто-то из гостей. — Мне вот одна монахиня говорила, что рыбу только в Вербное воскресенье можно есть, а креветок она ни в одном монастыре не видала. Все твердит о каком-то сухоядении. Не врубаюсь: так ведь и помереть недолго. А что, нет какой-то книги, где все конкретно было бы прописано? А то выходит, что и в Церкви живут не по законам, а по понятиям?»

Думаю, многие сталкивались с подобными недоуменными вопросами. А ведь такая книга существует, и каждый может обратиться к ее современному изданию! Называется она по-гречески «Типикон [библион]», то есть «Книга образцов», или просто «Устав» в славянском переводе. Это — своего рода «Церковная конституция», до сих пор сохраняющая юридическую (каноническую) легитимность. Ее дисциплинарная часть сложилась в основном в среде монахов палестинской Лавры Святого Саввы еще в первом тысячелетии Христианской эры. Предписания относительно великопостной трапезы находим здесь в 32-й главе вместе с недвусмысленным предупреждением, что их «должен всякий [! — Ю. Р.] христианин опасно хранити». Просмотрим ее вместе.

Итак, наша монахиня права: рыба дозволяется один раз в посту — в Вербное воскресенье (и в праздник Благовещения, обычно приходящийся на время поста, если же он совпадает со Страстной седмицей — рыба отменяется). В Лазареву субботу можно есть рыбную икру.

В два первых дня Поста (а также в Страстную Пятницу) «отнюдь ясти не подобает» (ничего нельзя есть). Только на третий день поста вечером, после Литургии Преждеосвященных Даров, можно есть теплый хлеб, вареные овощи и пить теплую воду (укроп) с медом. Во все последующие дни Святой Четыредесятницы с понедельника по пятницу днем ничего нельзя есть (как постятся наши братья мусульмане в рамазан). Только один раз в сутки (вечером) предписано «сухоядение» — «сочиво»; это вареные злаки, но без елея (оливкового масла), откуда и сам термин «сухоядение». Наши строгие постники этого древнего термина не понимают и наивно грызут сухарики и чипсы. В субботы и воскресенья к сочиву прибавляется елей и виноградное вино, а также загадочные существа «черепокожные» (греч. остракодермата, т. е. «покрытые костеобразной чешуей»), вероятно, саранча (акриды), ящерицы, моллюски и ракообразные. Но такая «изысканная» великопостная пища не всем по карману! Как же исполнять Устав, ничего не говорящий ни о нашей любимой (американской!) картошке, ни о квашеной капусте с помидорами?

В субботу первой седмицы Великого поста, в честь дня памяти великомученика Феодора Тирона, «едим боб обваренный, с маслинами белыми и черными, и варение (овощи) с елеем; вина же испиваем по красовулю, ради памяти святого. («Красовуля — чаша для пития, употребляемая в монастырях греческих, которая полфунта и более вместить может напитка», — поясняет «Полный церковно-славянский словарь» священника Григория Дьяченко.) Этот обычай мы приняли от лавры преподобного отца нашего Саввы и от богоносного отца нашего Евфимия». «Послабление» (именно в кавычках) делается для больных, немощных и стариков: на первой седмице они полностью воздерживаются от пищи только один день, а во вторник вечером едят хлеб с квасом. В остальные дни им милостиво разрешается хлеб с водой, но, как и остальным, лишь после захода солнца (авторы предписаний, жившие в районе Средиземноморья, ничего не знали о «полярном дне»).

Разумеется, эти суровые правила древних палестинских отшельников, ждавших скорого «конца света», не соблюдаются сейчас даже монахами (думаю, и схимниками); тем более они не имеют никакого отношения к мирянам. В случае их буквального соблюдения жизнь в стране была бы парализована, а количество умерших от истощения и обострения хронических болезней исчислялось бы десятками тысяч. (Представим, что мы до сих пор живем по законам «Русской правды» времен Ярослава Мудрого или «Судебника» Ивана IV!) Поместный Собор Российской Православной Церкви 1917–1918 годов, сознавая церковную катастрофу, подготовленную монархической властью, наметил обширную программу реформ в области богослужебного устава, но мало что смог осуществить из-за его преждевременного роспуска в условиях «красного террора». (Главное деяние — восстановление Патриаршего правления.)

Пока разумная система постов, соответствующая современным жизненным и климатическим условиям, у нас отсутствует, верующие вынуждены руководствоваться личным здравым смыслом и советами своего духовника. На это, кстати, деликатно указывает и самый авторитетный у нас «Православный церковный календарь», лежащий на аналое у престола в алтаре каждого храма: никаких конкретных гастрономических предписаний для постов он не содержит.

Упражнение в добродетели или кулинарных рецептах?

Более чем авторитетная оценка этих иудейских в своей основе казуистических предписаний (авторы которых забыли, что оскверняет человека не то, что входит в уста...) находим уже в Новом Завете. Наш Господь, считавший, что «суббота создана для человека, а не человек для субботы» (Марк 2, 27), слыл среди строгих постников фарисеев опасным «либералом-обновленцем», кощунственно «разрушающим» вечный для них Закон Моисея (Тору) и «предания старцев». Апостол Павел решительно утверждал, что «пища не поставит нас (ближе) к Богу: не едим ли мы — недостатка не терпим; едим ли — ничего не прибудет» (1 Коринфянам 8, 8), и рекомендовал есть даже идоложертвенное (!) мясо (1 Коринф 10, 25–26), что для иудея, различающего «чистую» (кошерную) и нечистую пищу, было хуже смерти (см. Деяния Апостольские 10 гл.). Можно ли было предположить, что это разграничение (хотя и с иным ассортиментом продуктов) сохранится и в Христианстве — религии Евангельской Свободы?!

Отцы Церкви в первую очередь выясняют условия, при которых пост спасителен. «Пользу поста, — учит св. Василий Великий (†379), — не ограничивай одним воздержанием от снедей; потому что истинный пост — устранение от злых дел. <…> Не ешь ты мяса, но поедаешь брата. Воздерживаешься от вина, но не удерживаешь себя от обид. Вкусить пищу дожидаешься вечера, но тратишь день в судебных местах. <…> Истинный пост — это удаление от зла, воздержание языка, подавление в себе гнева, отлучение похотей, злословия, лжи, клятвопреступления!» Святой Исаак Сириянин (VII в.) тоже считал, что «пост — не голод, а небольшое отвлечение от пищи, не неизбежное наказание, а добровольное воздержание, не рабская необходимость, а свободное любомудрие».

«Изрядный постник, — напоминает святитель Тихон Задонский (†1783), — тот, кто удерживает себя от блуда, прелюбодеяния и всякой нечистоты. <…> Истинный постник — тот, кто наложил языку своему воздержание и удерживает его от празднословия, сквернословия, клеветы, осуждения, лести, лжи и всякого злоречия. <…> Полезен нам пост телесный <…>, но пост душевный неотменно нужен так, что и телесный пост без него ничто же есть. <…> Многие воздерживаются от вина, мяса, рыбы, но языком своим людей, подобных себе, кусают; и какая им от того польза?»

Наконец, наш великий современник, митрополит Сурожский Антоний (†2003), комментируя слова Спасителя о пути молитвы и поста, пишет: «...Не «поста» в том смысле, в каком мы обычно говорим — воздержание от пищи, — а поста в том основном смысле, в каком понимают это слово святые отцы. Пост — это отказ, или, вернее, свобода от всего того, что нас порабощает, свобода от всего того, что нас прельщает, царственная независимость, при которой мы можем до конца принадлежать Богу — быть способными обратиться к Нему и слушать Его животворящее Слово, отзывающееся в глубинах нашего бытия».

Как видим, ответ на вопрос: что же такое пост — упражнение в добродетели или кулинарных изысках по «типикону» Елены Молоховец? — был дан еще в евангельские времена. Увы! Реальность такова, что жить (пусть и в теоретическом плане) по застывшим ветхозаветным законам, чем по творческим евангельским Заповедям, многим гораздо комфортнее. Поэтому предостережение Господа «берегитесь закваски фарисейской» (Мф 16, 6) будет актуальным «до скончания века».

Библиотека

Глава из книги «Моим друзьям и детям»

Сергей Фудель

Ощущение конца христианства как общественной силы тем сильнее, чем реже встречаешь «таинство веры в чистой совести».

Я вспоминаю один судебный факт, о котором было сообщение в конце прошлого, то есть XIX, столетия. Деревенская девочка возвращалась из дома в школу после пасхальных каникул. Несла она с собой несколько копеек денег, корзиночку каких-то домашних пирожков и десяток яиц. По дороге с целью ограбления ее убили. Тут же убийца был пойман. Денег у него уже не нашли, пироги были съедены, но яйца остались. На случайный вопрос следователя, почему, собственно, он не съел и яйца, последовал ответ: «Как же я мог съесть! Ведь день был постный».

Это страшно не потому, что это судебный факт, а потому, что за спиной этого соблюдающего посты убийцы чувствуешь звенья длинной цепи, уходящей в века. Этот случай только вскрыл на минуту процесс гниения, который совершался в Русской Церкви в XIX веке. «Знаю твои дела; ты носишь имя, будто жив, но ты мертв» (Откр. 3, 1) — это слова не к человеку, но к Церкви. Почему же в те времена, да и во все времена, члены Церкви, тем более духовенство, не решались признаться в этом, а того, кто решился, наверное, обвинили бы в неуважении к Церкви? Уважал ли Господь Церковь, когда говорил ей, что она мертвая, а не живая? Ведь мы ни в чем не отделяем себя от Церкви и всю силу обличения принимаем прежде всего на себя. Я и в этом виновнее всех.

Еще вспоминаю (ведь я пишу воспоминания, а не статью) хороший весенний вечер в Москве. Отец служит утреню в самом начале Страстной и после «Се, Жених…» читает Евангелие: «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что уподобляетесь гробам окрашенным, которые снаружи кажутся красивыми, внутри полны костей мертвых и всякой нечистоты». И еще раз, и еще раз «горе»; это «горе» все нарастает в тишине церкви и весеннего вечера и, мне кажется, звучит на весь мир. Я очень люблю и знаю отца и слышу в его голосе слезы, и страх, и величайшую тревогу, и горечь, и страшную правду о том, что это он читает про себя, про нас, про Церковь. «Дополняйте же меру отцов ваших»… «Горе» стихает, потому что уже все сказано. Но вот еще: «Иерусалиме, Иерусалиме, избивый пророки… Се, оставляется вам дом ваш пуст». Было страшно слушать, но как же было и хорошо! Что может быть лучше правды, что может быть радостнее того, когда удостоверяешься, по слову Достоевского, что «не умирает великая мысль», что Истину Божию «и врата адовы не одолеют»! (Мф. 16, 18)

Я вспоминаю об этом, может быть, просто потому, чтобы найти опору в подлинно бывшей хорошей церковной действительности, чтобы опереться в своей шатающейся вере на веру самого дорогого мне человека. Такая горечь была в его голосе, такие слезы и такая любовь!

Когда весны капель покажет,

1. Что начался Великий пост,

2. Ты на Божественную стражу

3. Шел, сердцем тих, душою прост.

4. И не сказать теперь словами,

5. Как жизнь с тобой была тепла,

6. Когда в четверг Страстной над нами

7. Свой счет вели колокола.

Я помню эти удары колокола, как удары в сердце, по счету прочитанных Евангелий, огни свечей и слушающий народ.

Но кто же все-таки воспитал такое уважение к посту в этом мужичке XIX века? Кто же все-таки недосказал ему чего-то в своем рассказе о христианстве?

Христианство — пост? Да, несомненно. Христианство — милосердие? Да. Христианство — послушание и любовь к Церкви? Да. Христианство еще и многое другое. Но что же все-таки христианство в целом, можно ли, отойдя от частичных его определений, найти какое-то общее и всеобъемлющее? Вопрос имеет практическое значение, так как, очевидно, этому мужичку раскрыли только одну часть христианства, а все остальное утаили, оцедили комара и проглотили верблюда.

Тот, кто с поверхности Церкви, где столько соблазна и неправды, ушел в недра ее и живет Духом Божиим под спудом собственного подвига, тому не нужно искать определений, так как он их практически нашел и в них пребывает, радуясь. Но нам, может быть, нужно — как поиски железной двери в эту подспудную тишину чужого подвига.

Христианство есть учение, или благовествование, о Царстве Божием. Тяжелее всего делать выписки, так как невольно вспоминаешь книги, сплошь составленные из выписок, которые никого не убедили. Настало время (да это и всегда было так), когда в христианстве можно убедить только личной верой в силу Божию. Всякое писательство о нем все больше теряет значение. А нам (мне) как раз все хочется только «о», а не «в». Быть в Церкви — это значит вступить на тесный и скорбный путь Христов, и как мало дерзающих на это! Сколь же легче сидеть «около церковных стен» на солнышке, слушать птичек и, покуривая, размышлять без особого труда об этой тесноте и скорбности. Такие мы, как бы верующие.

Но да благословит Господь идущих истинно тем, настоящим путем, да утешит их, да облегчит, да помилует их, а с ними и всех нас.

Эту и другие книги Сергея Фуделя можно скачать на портале «Предание.Ру».

Под светом слова

Роман Ивана Сергеевича Шмелева «Лето Господне», одно из самых чистых и православных по духу произведений русской литературы, впервые вышел в полной версии вдали от России — в Париже, в 1948 году. К этому моменту писатель провел в эмиграции уже более четверти века, и двадцать лет из них были посвящены работе над этой книгой.

Именно трагическая разлука с родиной придала позднему творчеству Шмелева такую точность, яркость и поразительную воскрешающую силу. Прежняя, канувшая в небытие Россия предстает перед нами во всех мельчайших бытовых и языковых подробностях, цепко схваченных и сохраненных детской памятью.

В 1933 году Александр Куприн отзывался об авторе «Лета Господня» так: «Шмелев теперь — последний и единственный из русских писателей, у которого еще можно учиться богатству, мощи и свободе русского языка».

Дореволюционная Москва в романе показана через призму церковного года — главных православных праздников. На страницах книги видно, насколько ощутимо жизнь в Боге определяла в конце XIX века мироощущение людей в купеческой и крестьянской среде. И сегодня роман Ивана Шмелева читается как подлинная энциклопедия православной России, которую мы потеряли после 1917 года.

Вадим Муратханов

Иван Шмелев

Лето Господне

(глава из романа)

Чистый понедельник

Я просыпаюсь от резкого света в комнате: голый какой-то свет, холодный, скучный. Да, сегодня Великий Пост. Розовые занавески, с охотниками и утками, уже сняли, когда я спал, и оттого так голо и скучно в комнате. Сегодня у нас Чистый Понедельник, и все у нас в доме чистят. Серенькая погода, оттепель. Капает за окном — как плачет. Старый наш плотник — «филєнщик» Горкин, сказал вчера, что масленица уйдет — заплачет. Вот и заплакала — кап... кап... кап... Вот она! Я смотрю на растерзанные бумажные цветочки, назолоченый пряник «масленицы» — игрушки, принесенной вчера из бань: нет ни медведиков, ни горок, — пропала радость. И радостное что-то копошится в сердце: новое все теперь, другое. Теперь уж «душа начнется», — Горкин вчера рассказывал, — «душу готовить надо». Говеть, поститься, к Светлому Дню готовиться.

— Косого ко мне позвать! — слышу я крик отца, сердитый.

Отец не уехал по делам: особенный день сегодня, строгий, — редко кричит отец. Случилось что-нибудь важное. Но ведь он же его простил за пьянство, отпустил ему все грехи: вчера был прощеный день. И Василь-Василич простил всех нас, так и сказал в столовой на коленках — «всех прощаю!». Почему же кричит отец?

Отворяется дверь, входит Горкин с сияющим медным тазом. А, масленицу выкуривать! В тазу горячий кирпич и мятка, и на них поливают уксусом. Старая моя нянька Домнушка ходит за Горкиным и поливает, в тазу шипит, и подымается кислый пар, — священный. Я и теперь его слышу, из дали лет. Священный... — так называет Горкин. Он обходит углы и тихо колышет тазом. И надо мной колышет.

— Вставай, милок, не нежься... — ласково говорит он мне, всовывая таз под полог. — Где она у тебя тут, масленица-жирнуха... мы ее выгоним. Пришел Пост — отгрызу у волка хвост. На постный рынок с тобой поедем, Васильевские певчие петь будут — «душе моя, душе моя» — заслушаешься.

Незабвенный, священный запах. Это пахнет Великий Пост. И Горкин совсем особенный, — тоже священный будто. Он еще до свету сходил в баню, попарился, надел все чистое, — чистый сегодня понедельник! — только казакинчик старый: сегодня все самое затрапезное наденут, так «по закону надо». И грех смеяться, и надо намаслить голову, как Горкин. Он теперь ест без масла, а голову надо, по закону, «для молитвы». Сияние от него идет, от седенькой бородки, совсем серебряной, от расчесанной головы. Я знаю, что он святой. Такие — угодники бывают. А лицо розовое, как у херувима, от чистоты. Я знаю, что он насушил себе черных сухариков с солью, и весь пост будет с ними пить чай — «за сахар».

— А почему папаша сердитый... на Василь-Василича так?

— А, грехи... — со вздохом говорит Горкин. — Тяжело тоже переламываться, теперь все строго, пост. Ну, и сердются. А ты держись, про душу думай. Такое время, все равно как последние дни пришли... по закону-то! Читай — «Господи-Владыко живота моего». Вот и будет весело.

И я принимаюсь читать про себя недавно выученную постную молитву.

В комнатах тихо и пустынно, пахнет священным запахом. В передней, перед красноватой иконой Распятия, очень старой, от покойной прабабушки, которая ходила по старой вере, зажгли постную, голого стекла, лампадку, и теперь она будет негасимо гореть до Пасхи. Когда зажигает отец, — по субботам он сам зажигает все лампадки, — всегда напевает приятно-грустно: «Кресту Твоему поклоняемся, Владыко», и я напеваю за ним, чудесное:

И свято-е... Воскресе-ние Твое

Сла-а-вим!

Радостное до слез бьется в моей душе и светит, от этих слов. И видится мне, за вереницею дней Поста, — Святое Воскресенье, в светах. Радостная молитвочка! Она ласковым светом светит в эти грустные дни Поста. Мне начинает казаться, что теперь прежняя жизнь кончается, и надо готовиться к той жизни, которая будет... где? Где-то, на небесах. Надо очистить душу от всех грехов, и потому все кругом — другое. И что-то особенное около нас, невидимое и страшное. Горкин мне рассказал, что теперь — «такое, как душа расстается с телом». Они стерегут, чтобы ухватить душу, а душа трепещет и плачет — «увы мне, окаянная я!» Так и в ифимонах теперь читается.

— Потому они чуют, что им конец подходит, Христос воскреснет! Потому и пост даден, чтобы к церкви держаться больше, Светлого Дня дождаться. И не помышлять, понимаешь. Про земное не помышляй! И звонить все станут: помни... по-мни!.. — поокивает он так славно.

В доме открыты форточки, и слышен плачущий и зовущий благовест — по-мни.. по-мни... Это жалостный колокол, по грешной душе плачет. Называется — постный благовест. Шторы с окон убрали, и будет теперь по-бедному, до самой Пасхи. В гостиной надеты серые чехлы на мебель, лампы завязаны в коконы, и даже единственная картина, — «Красавица на пиру», — закрыта простынею.

Преосвященный так посоветовал. Покачал головой печально и прошептал: «греховная и соблазнительная картинка!» Но отцу очень нравится — такой шик! Закрыта и печатная картинка, которую отец называет почему-то — «прянишниковская», как старый дьячок пляшет, а старуха его метлой колотит. Эта очень понравилась преосвященному, смеялся даже. Все домашние очень строги, и в затрапезных платьях с заплатами, и мне велели надеть курточку с продранными локтями. Ковры убрали, можно теперь ловко кататься по паркетам, но только страшно, Великий Пост: раскатишься — и сломаешь ногу. От «масленицы» нигде ни крошки, чтобы и духу не было. Даже заливную осетрину отдали вчера на кухню. В буфете остались самые расхожие тарелки, с бурыми пятнышками-щербинками, — великопостные. В передней стоят миски с желтыми солеными огурцами, с воткнутыми в них зонтичками укропа, и с рубленой капустой, кислой, густо посыпанной анисом, — такая прелесть. Я хватаю щепотками, — как хрустит! И даю себе слово не скоромиться во весь пост. Зачем скоромное, которое губит душу, если и без того все вкусно? Будут варить компот, делать картофельные котлеты с черносливом и шепталой, горох, маковый хлеб с красивыми завитушками из сахарного мака, розовые баранки, «кресты» на Крестопоклонной... мороженая клюква с сахаром, заливные орехи, засахаренный миндаль, горох моченый, бублики и сайки, изюм кувшинный, пастила рябиновая, постный сахар — лимонный, малиновый, с апельсинчиками внутри, халва... А жареная гречневая каша с луком, запить кваском! А постные пирожки с груздями, а гречневые блины с луком по субботам... а кутья с мармеладом в первую субботу, какое-то «коливо»! А миндальное молоко с белым киселем, а киселек клюквенный с ванилью, а... великая кулебяка на Благовещение, с вязигой, с осетринкой! А калья, необыкновенная калья, с кусочками голубой икры, с маринованными огурчиками... а моченые яблоки по воскресеньям, а талая, сладкая-сладкая «рязань»... а «грешники», с конопляным маслом, с хрустящей корочкой, с теплою пустотой внутри!.. Неужели и т а м, куда все уходят из этой жизни, будет такое постное! И почему все такие скучные? Ведь все — другое, и много, так много радостного. Сегодня привезут первый лед и начнут набивать подвалы, — весь двор завалят. Поедем на «постный рынок», где стон стоит, великий грибной рынок, где я никогда не был... Я начинаю прыгать от радости, но меня останавливают:

— Пост, не смей! Погоди, вот сломаешь ногу.

Мне делается страшно. Я смотрю на Распятие. Мучается, Сын Божий! А Бог-то как же... как же Он допустил?..

Чувствуется мне в этом великая тайна — Б о г.

В кабинете кричит отец, стучит кулаком и топает. В такой-то день! Это он на Василь-Василича. А только вчера простил. Я боюсь войти в кабинет, он меня непременно выгонит, «сгоряча», — и притаиваюсь за дверью. Я вижу в щелку широкую спину Василь-Василича, красную его шею и затылок. На шее играют складочки, как гармонья, спина шатается, а огромные кулаки выкидываются назад, словно кого-то отгоняют, — злого духа? Должно быть, он и сейчас еще «подшофе».

— Пьяная морда! — кричит отец, стуча кулаком по столу, на котором подпрыгивают со звоном груды денег. — И посейчас пьян?! В такой-то великий день! Грешу с вами, с чертями, прости, Господи! Публику чуть не убили на катаньи?! А где был болван-приказчик? Мешок с выручкой потерял... на триста целковых! Спасибо, старик-извозчик, Бога еще помнит, привез... в ногах у него забыл?! Вон в деревню, расчет!..

— Ни в одном глазе, будь-п-кой-ны-с... в баню ходил-парился... чистый понедельник-с... все в бане, с пяти часов, как полагается... — докладывает, нагибаясь, Василь-Василич и все отталкивает кого-то сзади. — Посчитайте... все сполна-с... хозяйское добро у меня... в огне не тонет, в воде не горит-с... чисто-начисто...

— Чуть не изувечили публику! Пьяные, с гор катали? От квартального с Пресни записка мне... Чем это пахнет? Докладывай, как было.

— За тыщу выручки-с, посчитайте. Билеты докажут, все цело. А так было. Я через квартального, правда... ошибся... ради хозяйского антиресу. К ночи пьяные навалились, — катай! маслену скатываем! Ну скатили дилижан, кричат — жоще! Восьмеро сели, а Антон Кудрявый на коньках не стоит, заморился с обеда, все катал... ну, выпивши маленько...

— А ты, трезвый?

— Как стеклышко, самого квартального на санках только прокатил, свежий был... А меня в плен взяли! А вот так-с. Навалились на меня с Таганки мясники... с блинами на горы приезжали, и с кульками... Очень я им пондравился...

— Рожа твоя пьяная понравилась! Ну, ври...

— Забрали меня силом на дилижан, по-гнал нас Антошка... А они меня поперек держут, распорядиться не дозволяют. Лети-им с гор...не дай Бог... вижу, пропадать нам... Кричу — Антоша, пятками режь, задерживай! Стал сдерживать пятками, резать... да с ручки сорвался, под дилижан, а дилижан три раза перевернулся на всем лету, меня в это место... с кулак нажгло-с... А там, дураки, без моего глазу... другой дилижан выпустили с пьяными. Петрушка Глухой повел... ну, тоже маленько для проводов масленой не вовсе тверезый... В нас и ударило, восемь человек! Вышло сокрушение, да Бог уберег, в днище наше ударили, пробили, а народ только пораскидало... А там третий гонят, Васька не за свое дело взялся, да на полгоре свалил всех, одному ногу зацепило, сапог валеный, спасибо, уберег от полома. А то бы нас всех побило... лежали мы на льду, на самом на ходу... Ну, писарь квартальный стал пужать, протокол писать, а ему квартальный воспретил, смертоубийства не было! Ну, я писаря повел в листоран, а газетчик тут грозился пропечатать фамилию вашу... и ему солянки велел подать... и выпили-с! Для хозяйского антиресу-с. А квартальный велел в девять часов горы закрыть, по закону, под Великий Пост, чтобы было тихо и благородно... все веселения, чтобы для тишины.

— Антошка с Глухим как, лежат?

— Уж в бане парились, целы. Иван Иваныч фершал смотрел, велел тертого хрену под затылок. Уж капустки просят. Напужался был я, без памяти оба вчерась лежали, от... сотрясения-с! А я все уладил, поехал домой, да... голову мне поранило о дилижан, память пропала...один мешочек мелочи и забыл-с... да свой ведь извозчик-то, сорок лет ваше семейство знает!

— Ступай... — упавшим голосом говорит отец. — Для такого дня расстроил... Говей тут с вами!.. Постой... Нарядов сегодня нет, прикажешь снег от сараев принять... двадцать возов льда после обеда пригнать с Москва-реки, по особому наряду, дашь по три гривенника. Мошенники! Вчера прощенье просил, а ни слова не доложил про скандал! Ступай с глаз долой.

Василь-Василич видит меня, смотрит сонно и показывает руками, словно хочет сказать: «ну, ни за что!» Мне его жалко и стыдно за отца: в такой-то великий день, грех!

Я долго стою и не решаюсь — войти? Скриплю дверью. Отец, в сером халате, скучный, — я вижу его нахмуренные брови, — считает деньги. Считает быстро и ставит столбиками. Весь стол в серебре и меди. И окна в столбиках. Постукивают счеты, почокивают медяки и — звонко — серебро.

— Тебе чего? — спрашивает он строго. — Не мешай. Возьми молитвенник, почитай. Ах, мошенники... Нечего тебе слонов продавать, учи молитвы!

Так его все расстроило, что и не ущипнул за щечку.

В мастерской лежат на стружках, у самой печки, Петр Глухой и Антон Кудрявый. Головы у них обложены листьями кислой капусты, — «от угара». Плотники, сходившие в баню, отдыхают, починяют полушубки и армяки. У окошка читает Горкин Евангелие, кричит на всю мастерскую, как дьячок. По складам читает. Слушают молча и не курят: запрещено на весь пост, от Горкина; могут идти на двор. Стряпуха, стараясь не шуметь и слушать, наминает в огромных чашках мурцовку-тюрю. Крепко воняет редькой и капустой. Полупудовые ковриги дымящегося хлеба лежат горой. Стоят ведерки с квасом и с огурцами. Черные часики стучат скучно. Горкин читает-плачет:

— ...и вси... свя-тии... ангелы с Ним.

Поднимается шершавая голова Антона, глядит на меня мутными глазами, глядит на ведро огурцов на лавке, прислушивается к напевному чтению святых слов... — и тихим, просящим, жалобным голосом говорит стряпухе:

— Ох, кваску бы... огурчика бы...

А Горкин, качая пальцем, читает уже строго:

«Идите от Меня... в огонь вечный... уготованный диаволу и аггелам его!..»

А часики, в тишине, — чи-чи-чи...

Я тихо сижу и слушаю.

После унылого обеда, в общем молчании, отец все еще расстроен, — я тоскливо хожу во дворе и ковыряю снег. На грибной рынок поедем только завтра, а к ефимонам рано. Василь-Василич тоже уныло ходит, расстроенный. Поковыряет снег, постоит. Говорят, и обедать не садился. Дрова поколет, сосульки метелкой посбивает... А то стоит и ломает ногти. Мне его очень жалко. Видит меня, берет лопаточку, смотрит на нее чего-то и отдает — ни слова.

— А за что изругали! — уныло говорит он мне, смотря на крыши. — Расчет, говорят, бери... за тридцать-то лет! Я у Иван Иваныча еще служил, у дедушки... с мальчишек... Другие дома нажили, трактиры пооткрывали с ваших денег, а я вот... расчет! Ну, прощусь, в деревню поеду, служить ни у кого не стану. Ну, пусть им Господь простит...

У меня перехватывает в горле от этих слов. За что?! и в такой-то день! Велено всех прощать, и вчера всех простили и Василь-Василича.

— Василь-Василич! — слышу я крик отца и вижу, как отец, в пиджаке и шапке, быстро идет к сараю, где мы беседуем. — Так как же это, по билетным книжкам выходит выручки к тысяче, а денег на триста рублей больше? Что за чудеса?..

— Какие есть — все ваши, а чудесов тут нет, — говорит в сторону, и строго, Василь-Василич. — Мне ваши деньги... у меня еще крест на шее!

— А ты не серчай, чучело... Ты меня знаешь. Мало ли у человека неприятностей.

— А так, что вчера ломились на горы, масленая... и задорные, не желают ждать... швыряли деньгами в кассыю, а билета не хотят... не воры мы, говорят! Ну, сбирали кто где. Я изо всех сумок повытряс. Ребята наши надежные... ну, пятерку пропили, может... только и всего. А я... я вашего добра... Вот у меня, вот вашего всего!.. — уже кричит Василь-Василич и враз вывертывает карманы куртки.

Из одного кармана вылетает на снег надкусанный кусок черного хлеба, а из другого огрызок соленого огурца. Должно быть, не ожидал этого и сам Василь-Василич. Он нагибается, конфузливо подбирает и принимается сгребать снег. Я смотрю на отца. Лицо его как-то осветилось, глаза блеснули. Он быстро идет к Василь-Василичу, берет его за плечи и трясет сильно, очень сильно. А Василь-Василич, выпустив лопату, стоит спиной и молчит. Так и кончилось. Не сказали они ни слова. Отец быстро уходит. А Василь-Василич, помаргивая, кричит, как всегда, лихо:

— Нечего проклажаться! Эй, робята... забирай лопаты, снег убирать... лед подвалят — некуда складывать!

Выходят отдохнувшие после обеда плотники. Вышел Горкин, вышли и Антон с Глухим, потерлись снежком. И пошла ловкая работа. А Василь-Василич смотрел и медленно, очень довольный чем-то, дожевывал огурец и хлеб.

— Постишься, Вася? — посмеиваясь, говорит Горкин. — Ну-ка покажи себя, лопаточкой-то... блинки-то повытрясем.

Я смотрю, как взлетает снег, как отвозят его в корзинах к саду. Хрустят лопаты, слышится рыканье, пахнет острою редькой и капустой.

Начинают печально благовестить — помни... по-мни... — к ефимонам.

— Пойдем-ка в церкву, Васильевские у нас сегодня поют, — говорит мне Горкин.

Уходит приодеться. Иду и я. И слышу, как из окна сеней отец весело кличет:

— Василь-Василич... зайди-ка на минутку, братец.

Когда мы уходим со двора под призывающий благовест, Горкин мне говорит взволнованно, — дрожит у него голос:

— Так и поступай, с папашеньки пример бери... не обижай никогда людей. А особливо, когда о душе надо... пещи. Василь-Василичу четвертной билет выдал для говенья... мне тоже четвертной, ни за что... десятникам по пятишне, а робятам по полтиннику, за снег. Так вот и обходись с людьми. Наши робята хо-рошие, они це-нют...

Сумеречное небо, тающий липкий снег, призывающий благовест... Как это давно было! Теплый, словно весенний, ветерок... — я и теперь его слышу в сердце.

Музыка

Композитор и философ Владимир Мартынов о культуре духовного пения, которую мы потеряли

Фрагмент интервью Музею органической культуры

Начну с того, что нам надо строго разграничивать понятия богослужебного пения и духовной музыки. В России, в древней Руси как раз музыка и богослужебное пение четко разделялись вплоть до того, что самого слова «музыка» не было. Термин «мусикия» появился лишь в конце XVI века, а до этого существовало слово «играние» или «игра». Игра и пение сильно разнились, следы этой традиции мне удалось найти в своих фольклорных поездках в 60-е годы. Во многих местах, где сохранился старый уклад, нельзя просто попросить «спеть» песню, потому что «поют» — в церкви, а для светской музыки есть другой глагол — «играть». Если говорить о богослужебном пении, то его корни восходят к Византии, и Киевская Русь унаследовала византийское осмогласие. В православной Церкви основателем богослужебного пения считается Иоанн Дамаскин, который окончательно оформил Октоих. Конечно, не он его придумал, а скорее упорядочил. Потом влияние оказывали сербская и болгарская традиции.

Главное, что судя по письменным источникам, к XII–XIII веку сложилась самостоятельная национальная русская ветвь духовного пения, и это становится особенно ясно к XV веку, когда формируются основные виды богослужебных певческих книг, начинает формироваться система распевов. Кроме знаменного распева, это «путь» и, прежде всего, «демество». Расцвет русского богослужебного пения приходится на XVI–начало XVII века, но одновременно появляются первые признаки упадка: киноварные пометы. Национальной духовной катастрофой становится Раскол, в результате которого через пару десятков лет древнерусская певческая система пришла в совершенное забвение. К XVIII веку певческие книги и само это пение вышли из употребления, и его место заняло партесное, концертное пение, и произошла подмена богослужебного пения той самой «музыкой».

С этого момента только и можно говорить о «духовной музыке». Становятся заметны фигуры таких композиторов, как Василий Титов, Николай Дилецкий, а в середине XVIII века на арену выходят придворные капельмейстеры, которые были и оперными, и духовными композиторами одновременно: Франческо Арайя, Джузепе Сарти. Вслед за этим появляются и заметные отечественные композиторы, среди которых Дмитрий Бортнянский. Таким образом, и формируется культура духовной музыки, само существования которой в Церкви — предмет нестроения и скорее примета утраты того целостного богослужебного сознания и чувства, которое существовало еще в XVII веке, и которое с Раскола мы фактически утратили.

Если говорить о расцвете русской духовной культуры вообще и богослужебного пения в частности, то оно связано с расцветом древнерусской святости. Как известно, XV век — это золотой век русской святости, то начало, которое положил преподобный Сергий со своими учениками. Это вообще была поразительная эпоха в истории России по невиданному количеству святых, просиявших. Их деятельность привела к тому, что расцветали все духовные дисциплины: иконопись (Дионисий, макарьевская, московская иконописные школы), богословская мысль (Иосиф Волоцкий, Нил Сорский с уставом скитской жизни) — настоящий церковный цветник. На этом духовном взлете начало процветать и богослужебное пение, развились путевой распев и демественный распев, начало появляться строчное пение, многоголосье — все это великое многообразие.

На расцвет русского духовного пения и его последующий упадок нельзя смотреть изолированно и от важнейших общественно-политических событий. Раскол ведь возник не на пустом месте, и надо отдавать себе отчет в том, что смутное время было страшным периодом всеобщего упадка культуры. Не будем говорить о демографических процессах, но это время было неблагоприятно для культуры как таковой и церковной культуры в том числе. Сказались трагические последствия нестроений общественно-политических и государственных тоже. Любое явление проходит разные стадии — возрастание, расцвет и угасание. В цветении начинает заявлять о себе многообразие, а в многообразии заключается какая ошибка: что целостность начинает распадаться. Хорошо заметно, как XVII веке появляются новые распевы — греческий, болгарский, киевский, масса местных распевов. Многообразие распевов может быть замечательно с эстетической точки зрения, но с точки зрения дисциплинарной и богослужебной в нем заключается очень большая опасность, потому что теряется единый стержень, на который все наматывается. Вот например, до XVII века была только одна херувимская, только один ее напев. Да и как вообще себе можно представить, что херувимских может быть много?! Сейчас же это совершенно естественно. Но ведь херувимская этот тот духовный и евхаристический стержень, вокруг которого наматываются и крутятся все остальные космические структуры богослужения. Если мы меняем мелодию этого стержня, мы перестаем ощущать его как стержень. Херувимская Бортнянского и другие могут быть совершенно замечательными, но в результате их появления полностью теряется дисциплинарный богослужебный смысл.

Поэтому в любом расцвете есть риск того, что многообразие будет усугубляться, и в конце концов из цветения все превратится в раздробленные частички, распадающиеся в прах. Что и произошло. Получилось так, что древнерусская певческая система просто не вынесла той нагрузки многообразия, которая на нее вдруг навалилась. Плюс накопилась такая сугубо русская беда как неисправность богослужебных книг. Книги копировались рукописным способом, в результате чего накапливались ошибки, и действительно, назрела надобность в правке этих книг. Но еще хуже оказалось, когда люди пытаются исправлять ошибки по собственной воле: конечно же, государственная книжная правка была нужна, но так как она проводилась патриархом Никоном, это привело к очередной духовной катастрофе. Прежде всего, потому что это делалось с оглядкой на греческие современные образцы, совершенно игнорируя устоявшуюся русскую практику, которая нисколько уже к тому времени не была менее авторитетной. Но почему-то кромсалась именно она. По своему опыту могу сказать, что когда под водительством владыки Питирима мы в издательстве Патриархии занимались реконструкцией богослужебных книг, мне пришлось очень много дел иметь с неправильными дониконовскими книгами. Однако можно сказать, что его правка, особенно в Ирмологии, иногда преступна. Современные тексты по сравнению с дораскольническими во многом проигрывают, и даже по богословскому смыслу. Это тоже такая трагическая страница древнерусской истории.

Если сравнить древнерусскую певческую систему с каким-то могучим кораблем, потопить его не может какая-то одна причина, а нужен целый комплекс таких причин. Причины катастрофы XVII века не только смутное время: неудачная политика никоновской правки, расцвет, который немного сам себя стал душить — как видите, это был целый ряд событий. Обратите внимание, что упадок происходит не только в богослужебном пении, но и с зодчеством и с иконописью. Можно сказать, что к XVIII веку мы потеряли и национальное церковное храмовое зодчество. Осталось еще на севере деревянное зодчество, эти традиции сохранялись там вплоть до XX века, и мы видим примеры иконописи — но это уже не магистральный путь, а какие-то местные остаточные явления. Но дело даже не в этом, показателен пример преподобного Паисия Величковского, который захотел восстановить Иисусову молитву, и получилось так, что в России уже она была утеряна. Он отправляется на поиски сначала в Молдавию, потом на Афон и восстанавливает ее. Но это свидетельствует о том, что аскетические традиции были очень сильно нарушены, и конечно это не могло не повлечь за особой крушение и обвал древнерусской певческой системы.

Впрочем, все необходимое для восстановления традиции есть. Во второй половине XIX века появилась мощная медиевистическая школа. Восстанавливать утерянные обычаи стали священники Дмитрий Разумовский, Василий Металлов, Иоанн Вознесенский а также Степан Смоленский — они проделали грандиозную работу и сделали доступным знаменное пение, возродили его, можно сказать. С одной стороны, эта теоретическая база есть: и огромное количество старообрядческих азбук сейчас делаются как раз на основании трудов этих исследователей. Не надо забывать и о советской медиевистике — это Николай Успенский, и на Западе в иммиграции Иван Гарднер. Если в начале XIX века с точки зрения древних певческих традиций мы находились в пустыне, то XIX и XX век дали огромное количество медиевистических трудов, которые могут послужить пользой ищущему человеку. Бери и пользуйся! Но это так и остается такой теоретической отраслью.

Знаменный распев и та система богослужебного пения в общем-то предъявляют определенные требования к прихожанам, и эти требования неудобоносимы для современного человека. Состояние богослужебного пения во многом связано с состоянием тех людей, которые приходят в храм, и эта катастрофа, которая случилась в XVII веке, Раскол, упразднение патриаршествства и все эти реформы не прошли бесследно. Если происходят такие страшные события, нельзя думать, что есть какой-то музыкальный оазис — богослужебное пение, — который можно отдельно восстановить. Само по себе его нельзя восстановить, ведь это комплекс общецерковной жизни. Конечно, что-то делается хорошее в монастырях, где происходит какое-то подобие организованной, осознанной церковной жизни. Но на обычном приходе это очень трудно сделать.

В свое время при владыке Питириме, мы пытались восстанавливает традиции пения в храме Воскресения Словущего, где каждое воскресенье пропевалась знаменная литургия. Потом совершались подобные попытки в Покровском храме Троице-Сергиевой Лавры, в семинарском академическом храме. Был целый кружок студентов-академистов и семинаристов, которые этим интересовались, но все это происходило лишь в 80-е годы. Уже десять лет спустя, когда Церковь стала выходить из тени, все рассосалось. Сейчас есть такие очевидные очаги, где это практикуется, но откровенно говоря, как-то это не особенно прививается. А происходит это потому, что, действительно, если это систематически приводить в жизнь, то это требует совсем другого уровня духовного напряжения — психического и молитвенного. Кто сейчас по-настоящему способен на это?

Искусство

Устоим ли в День Суда?

Анна Гольдина

Мысль о надвигающемся Конце Света, полном ужасных событий и катаклизмов, всегда будоражила умы человечества. Даже в, казалось бы, благополучном с современной точки зрения XIX веке люди испытывали страх и сомнения, обращаясь к этой теме. Примером тому может послужить величественное полотно Карла Брюллова, одно из величайших сокровищ Русского музея, «Последний день Помпеи». Эта картина поражает не только своими размерами и мастерством живописца. Каждый ее образ, природа и архитектура не лишены внутреннего содержания.

Брюллов долго вынашивал замысел картины. Он заходил в мастерскую своего коллеги и на тот момент тоже пенсионера Российской Академии Художеств, живущего в римской коммуне молодых художников, Федора Брунни. Карл Павлович рассматривал эскизы и наброски и с завистью прикидывал, что у «конкурента» на полотне намечается более 60 фигур. В то время как у него даже стройного замысла нет. И тут в Риме вспомнили про извержение Везувия и про погребенный под его лавой город. Популярная опера-буфф Джованни Пачини побудила русского мастера посетить раскопки и это послужило началом создания великого шедевра.

Брюллов начинает с того, что внимательно исследует будущее место действие. Он бродит по городу, который, кажется, еще пару часов назад был живым. Художник примечает детали, не заметные обычному глазу. Вот вздыбились камни мостовой, нарушая ровную римскую кладку. Сейсмолог в этих изломах камней увидел бы следы землетрясения силой в восемь баллов. Брюллов помешает один из таких смешенных камней в центр картины. И на него налетает колесница, везущая богатую даму, спасающуюся из гибнувшего города вместе со своими младенцем и прячущую в складках одежды шкатулку с драгоценностями.

Женщина падает и разбивается о мостовую. Кони, потеряв ездока, уносятся прочь. Под ногами бегущей толпы оказывается прелестный малыш и рассыпавшиеся жемчуга. Образ упавшей женщины совсем не случаен в работе Карла Павловича. Он подглядел его в мастерской Бруни. В его картине «Поклонение Медному Змию» ровно в том же месте и в подобной же позе лежит умирающий мужчина. Это — страшный образ человека, избравшего жизнь без Бога. Все в его существе отвергает не только Божье Милосердие, несущее спасение, но и саму идею Бога в его жизни. Он умирает, как писал сам художник, «в бешенстве и богохульстве». Стоит вспомнить, что в тот период истории в русском обществе процветал нигилизм, хорошо известный нам благодаря образу тургеневского Базарова. Поэтому современники художника без труда могли распознать вложенную художником в образ умирающего мужчины мысль. Страх неминуемой смерти, которая ждет каждое существо, разъедает человека, даже такого внешне прекрасного как герой Бруни, если он живет без Бога, и действует он сильнее яда любой змеи.

Брюллов на своем полотне трактует образ упавшей женщины несколько иначе. Разбившаяся красавица являет собой Римскую империю. Во времена разрушительного извержения Везувия она находилась еще в самом расцвете, но уже не так много времени осталось до ее упадка и разрушения, когда все ее сокровища будут выброшены, рассыпаны и попраны ногами варваров.

Но после нее остается ребенок. Этот малыш, лежащий на груди своей мертвой матери, символизирует новую цивилизацию, которая еще очень слаба, ведь речь идет о конце первого века, и не может спастись и вырасти без посторонней помощи, которая придет, скорее всего, в лице христианского священника, единственного персонажа, способного оказать помощь совершенно чужим людям.

Каждая группа в «Помпее» — это своего рода «портрет» чувств, именно поэтому почти все герои, независимо от позы, повернуты к зрителю лицом. Вор, крадущий упавшие на землю драгоценности, воплощает корыстолюбие. Семья, укрывшаяся плащом, ищущая спасения в бегстве, — смятение и страх. Коленопреклоненная мать с детьми неподвижны, их вера в милосердие Бога так велика, что они не трогаются с места, отдавшись страстной молитве. Эта группа в левом углу картины являет собой первохристианскую общину, которая, как известно, была в городе Помпеи в первой трети I века. Именно над ними высится мужественная фигура христианского священника, не ведающего сомнений и боязни. Первоначально пастырь не был похож на аскета, покинувшего пустыню, чтобы прийти на помощь страждущим. Это был скорее типичный житель античного города, которого от предпочитающих гладкую кожу римлян отличала ближневосточная борода. И он — единственный персонаж в картине, который бежит не из города, а в город. В его руках факел, словно он хочет разглядеть в надвигающейся тьме тех, кому нужна помощь и поддержка. А в глубине холста мы видим представителя «официальной» религии. Языческий жрец, прихватив всевозможные предметы для совершения культовых действий и прикрыв голову плащом, убегает из города, бросив на произвол судьбы свою паству. Это — аллегория, возглашающая преимущество христианской веры над языческой.

Надо сказать, что подавляющее число образов в картине воплощает возвышенные чувства: мужество, самоотверженность, любовь. Сыновья несут на плечах старика-отца, забыв о себе, движимые лишь стремлением спасти его. (На полях стоит сказать несколько слов об этих персонажах. Облик старика был написан с известного легкоатлета Марини. При первом показе картины в залах Зимнего дворца некий Мартынов, личность в наши дни никому неизвестная, а в середине XIX века довольно значимая, поскольку он был дворцовым комендантом, высказал следующее замечание: «Для меня лучше всего старик Помпей, которого несут дети». Господин комендант был человеком не особенно образованным и попросту перепутал название города с именем, которым окрестил одного из персонажей картины. При этом надо отдать Мартынову должное, он очень правильно подметил направление взгляда зрителя, впервые увидевшего картину. Мы, действительно, сначала обращаем внимание на группу на первом плане, двух сыновей, выносящих отца из гибнущего города.). Юноша (которого принято считать историком Плинием-младшим, описавшим гибель Помпеи) уговаривает престарелую мать собрать остатки сил и попытаться спастись. Вдвоем им много труднее выйти из города и избежать гибели. И все же они не могут оставить друг друга. Юный жених, не слыша грохота и грома, отрешенный от смятенной толпы, неотрывно глядит в омертвевшее лицо невесты, хотя в следующий миг смерть может настигнуть и его. Тут горе оказывается сильнее страха собственной гибели.

Среди толпы есть одна спокойная фигура. Это художник, ловящий оттенки отражения трагедии в лицах окружающих. Брюллов, вводя собственный образ в картину, хочет показать творца как беспристрастного свидетеля исторического катаклизма.

Живописец предлагает внимательно вглядеться в лицо каждого персонажа и словно задает вопрос своим современникам и нам, привыкшим к благам цивилизации: а что будет с нами, с нашим обществом, если на наши головы обрушится какой-нибудь катаклизм? Будем ли мы заботиться о своих ближних, или, как языческий жрец, будем спасать только себя? Эта картина — напоминание о Страшном Суде и о близости смерти к каждому человеку. В ней мало надежды на спасение, зато в ней можно найти живой пример силы духа и любви.

Вместо послесловия

Мы ищем авторов, соратников, хотели бы услышать ваше мнение об увиденном. Пишите и звоните без сомнений!

mikhail.grozovski@gmail.com

тел. +7-910 424-90-98

Отпечатано в типографии «Борус», Тула. Заказ № П16108 от 17.02.2014. Тираж 250 экз.

Координатор выпуска

Михаил Грозовский

Дизайн

Ольга Семенова